Особенная

– Подожди… – сказал вдруг он, точно считав ее ощущения, – я понял, что мы упустили. Мы не поняли причину, по которой мы начали все вспоминать. Это не было заложено в программе Феникса. Кто-то активировал поле… Но кто? - Эрик напрягся, и, сдвинув густые брови, потер прямой нос.  Грейс посмотрела в сторону, качнув подбородком. Она ответила не сразу, хотя догадалась о причине прежде, чем Эрик успел договорить. – Я. Точнее… Церебро. Это началось после того, как я пыталась вылечить Чарльза… Эрик подскочил на месте, точно ошпаренный. – Ты лезла в его нейронные связи?  – Да. Хотела вернуть их в ту точку, чтобы он снова смог… – Грейс замялась, точно не хотела быть откровенной перед Эриком, – чтобы он смог ходить.  Эрик сделал шаг назад, и, хмурясь, внимательно посмотрел на нее. – Полагаю, он не дал тебе доделать работу?  Грейс коротко кивнула. Эрик нервно заходил по комнате. – Если улучшенный тобой интерфейс Церебро затронул ту часть его синаптических матриц, которые не были прописаны в этом континууме… Это и есть отправная точка, Грейс.  – Я… Не понимаю. Эрик не ответил. Он лишь оделся - быстро, по-солдатски, и рывком поднял ее с кровати, взяв за руку. Она ощутила его напряжение, которое словно передавалось ей через каждое движение. Тёплое касание его ладони было слишком честным; Эрик впервые за долгое время не прятал от нее сознание, и Грейс ощутила его страх почти физически, как ток, проходящий по её нервам. Она поняла, почему теперь читает его так, словно они стали единым целым.  Эрик открылся ей.  Впервые за долгое время, он убрал перед ней защиты, и Грейс, которая прежде всего ценила честность, поразилась этому.  Дело не в Фениксе… Дело в нем. В его чувствах к ней, в его доверии… Для нее это было смелее, чем сказанное словами «я тебя люблю».  – Есть риск, что Феникс проснется не в тебе… – продолжал Эрик, выдернув ее из размышлений. Тон его голоса дрожал, и, казалось, он впервые был напуган. – А если Феникс проснется в Чарльзе… Это катастрофа. – Погоди… Но ты говорил, что Феникс может проснуться только во мне и Джин… – перебила Грейс.  Она ощущала, как сердце колотилось, как дыхание стало тяжёлым и сбивчивым. Внутри неё закрутилаясь воронка, из-за которой тело словно замерло, а разум цеплялся за реальность.  За тепло, которое она ощущала от прикосновений Эрика. За его прикосновение.  За его взгляд, в котором серый и голубой так ярко сплетались между собой.  И лишь сейчас Грейс четко поняла, что все эти годы ее эмоции к Чарльзу были лишь детской привязанностью, которую она уже давно переросла… Эрик… С ним все было иначе.  По-взрослому.  С ним ей впервые хотелось быть собой, а не прятать себя в рамках чужих представлений о ней и о ее силе.  Эрик хмурился, и, точно зная, о чем она думает, сжал ее руку сильнее.  – Я упустил детали из-за спешки и не объяснил тебе его работу. Феникс - это вирус, а не сила. И его может воспринять только мутант уровня Омега и выше. Джин, Чарльз, ты…  Грейс отпрянула от него, сжавшись. Она поняла. Это осознание слетело с ее губ прежде, чем оформилось в мыслеформу: – И ты… – Это не самое страшное. Страшно то, что атомы твоей силы, а, значит, и силы Церебро… Сейчас есть и в поле Чарльза, и в моем. А это все усложняет… Эрик подошёл ближе.  Его пальцы дрожали, но взгляд был напряжённым – казалось, в его разуме в этот момент зияла пустота; однако Грейс считывала лишь страх. Его тонкие губы были сжаты, плечи чуть подрагивали, словно весь хаос этой вселенной стремился уместиться в одном человеческом теле. – Выходит… – прошептала Грейс, и ее глаза стали круглыми от ужаса, – мы не знаем, в ком из нас проснется Феникс… И чем все закончится… Эрик понял, что она напугана.  Притянув ее к себе, и словно закрыв от мира, он неожиданно для себя, так нежно, как никогда еще не позволял себе, обнял ее. – Прости, – почти беззвучно сказал он. – Я… Я не знаю, что Феникс сделает со мной, если это буду я, но… – он зарылся носом в ее волосы, и, вдохнув воздух, точно хотел полностью наполнить свои легкие ее запахом, сбивчиво пробормотал:  – Обещай мне… Обещай, что ты уничтожишь меня, если я стану опасен. Не пытайся меня спасти. Не в этот раз. Она молчала.  Молчала, потому что слишком хорошо знала, что это значит. Это не жест. Не доверие. Не романтический символ. Это — обнажение. И именно тогда, когда она почувствовала его страх — не перед ней, не перед будущим, а перед собой, — что-то внутри неё сместилось. Она вдруг поняла: она не хочет его спасать. Не хочет лечить. Не хочет исправлять. Не хочет быть сильнее. Она хочет, чтобы он выжил. Это было ново для нее. И от этого — пугало. С Чарльзом всё было иначе. С Чарльзом она всегда знала, кто из них держит равновесие. Знала, где опора. Знала, что если она упадёт — он поймает ее и не даст ей оступиться. Это было безопасно. Чисто. Но сейчас, вспоминая его лицо, его голос, его аккуратные формулировки, она вдруг ощутила — не вину, нет — расстояние. Как между взрослым и воспоминанием о детстве. А Эрик… С Эриком не было опоры. Была пропасть — и шаг в неё. И самое страшное: она не чувствовала, что её толкают в эту пропасть. Она сделала этот шаг сама. Грейс закрыла глаза. И вдруг — очень ясно — поняла: если Феникс проснётся, если мир треснет, если кто-то из них станет катастрофой — она не сможет выбрать разум. Она выберет того, кто позволил ей быть живой, а не правильной. Эта мысль не принесла облегчения. Она принесла зрелость. И от этого стало больно. *** Логан проснулся раньше обычного. Не от шума. Не от боли. От запаха. Он лежал, не открывая глаз, и считывал дом, как зверь считывает лес после пожара. Металл. Озон. Пепел — которого не было. И что-то ещё. Что-то, что не имело запаха, но царапало изнутри. Он сел на кровати, медленно, не спеша. Кости щёлкнули — привычно. Висок ныл, но это была не та боль, что беспокоит. Это было предупреждение. — Чёрт… — пробормотал он. В коридоре было слишком тихо. Не «ночная тишина». Не «обычное утро в детской школе». А тишина, которая бывает после. После крика. После удара. После решения. Он пошёл босиком, не заботясь о звуке шагов. Доски отзывались глухо, словно дом не хотел быть замеченным. Где-то наверху дрогнула энергия — тонко, как нерв. Логан остановился. Принюхался. — Нет… — тихо сказал он, сам себе. Это не Джин. Это было хуже. Джин всегда пахла огнём до того, как что-то случалось. Предупреждала. Кричала о своем появлении. А в этот раз… Все было слишком аккуратно. Собрано. Как скальпель. Он знал только одного человека с таким следом. — Чарльз… — выдохнул Логан. И ещё одно имя — не вслух. Грейс. А затем, вместе с запахом стали, защекотавшей его ноздри, в сознании Логана родилось:  Эрик… Он сжал кулаки. Металл в спинном мозге отозвался мгновенной реакцией, но он не выпустил когти. Еще рано. Но, так или иначе, его не отпускало четкое, ясное ощущение, понятное, как движение мышц под кожей: в школе что-то сломалось. Не стены. Не системы. Не защита. И Логан, который пережил слишком много катастроф, слишком много миров, слишком много «поздно», вдруг понял: на этот раз конец мира — если он случится — придёт неожиданно. И именно это пугало его больше всего.