Особенная

В начале она ощутила нехватку воздуха. Ей казалось, будто она резко провалилась под лед и оказалась в холодной воде; все клетки организма будто остановились на мгновение от острой, прорезавшей все нутро боли, сильной настолько, что она не могла ни думать, ни осознавать, что с ней происходит. Где-то совсем рядом — или, наоборот, слишком далеко (было не разобрать) — что-то щёлкнуло. Не звук. Скорее, сбой — как если бы пространство на долю секунды не успело за собственным движением. Потом — тишина. Вязкая. Глухая. Точно нуга, растягивающаяся и не дававшая сконцентрироваться. Даже воздух в комнате будто стал плотнее; свет, падавший из окна, больше не имел направления — он просто был разлит повсюду, лишён источника. Под кожей все еще ныла боль, но уже — меньше, глуше, словно организм смог свыкнуться с ней, точно теперь это была часть ее жизни. Неотъемлемая. Единая с ней. Боль, которая мешала думать и формулировать мысли; с которой невозможно было бороться — можно было лишь принять ее. И именно в этот момент — без страха и паники — ей впервые пришла мысль: если принять её полностью, станет легче. Мысль была быстрой, неправильной — и пугающе спокойной. Она вдруг поняла, что ее тело неестественно согнулось, и из груди рвется рык — животный, дикий. Что ее глаза затянуло поволокой. Что она не видит, а ощущает все пространство — вплоть до атомов, до молекул, которые движутся согласно заданной схеме, и понимает, как изменить эту схему и заставить их двигаться в иную сторону. И что в этом знании нет ни добра, ни зла. Есть только выбор. — Эрик… — едва сумев произнести его имя, она поняла, что он — рядом, навис над ней, пытаясь удержать ее агонию. Она не могла видеть его своим зрением, привычным ей. Она ощущала его дыхание. Его тело, которое сейчас считывала лишь силуэтом — набором частиц, обезличенным и лишенным формы. И на мгновение — слишком короткое, чтобы назвать его мыслью — ей показалось, что она может рассыпать этот силуэт. Разобрать. И собрать заново. Или, наоборот - не собрать, оставив его разломанным… И этот, последний вариант ее так привлекал, что она почти была готова поддаться этому искушению. Ее тут же охватил страх — и он был не от боли, что порождала в ней все сразу и ничего - одномоментно. Причиной страха было иное.  Его запах, который она слишком хорошо помнила. Та часть ее сознания, что цеплялась за эти ощущения, жила благодаря ему; он сдержал обещание: был рядом, потому что дал слово. Удерживал ее разум от разрушения, хотя она понимала, чего это стоит ему. Понимала, что, подключившись к ее сознанию, он испытывал все то же, что и она. Где-то далеко — за пределами комнаты, за пределами особняка — что-то дрогнуло. Не здесь. Не в ней. Но отклик был — слабый, неправильный, будто эхо, пришедшее раньше крика. — Эрик, ты не сможешь. Остановись. Пожалуйста. Она не могла выговорить слова, что крутились в сознании; зато могла встроить их в его сознание. — Нет. Я дал слово. Держись. У тебя получится. Его голос звучал ровно, но она ощущала его страх. Там, под кожей — простой, человеческий. От которого поднимались волоски на теле. От которого холод бежал по спине. Она закрыла глаза. И внезапно — все резко стихло. Не постепенно. Не мягко. Словно кто-то выключил источник боли, не заботясь о последствиях. Боль ушла. Зрение вернулось; теперь перед ней зияла темнота — глубокая, точно в космосе, за пределами вселенной. Тьма не давила. Она наблюдала. И лишь открыв глаза снова, она поняла, что это был Феникс. Не образ. Не огонь. А присутствие. Но если теперь он не в ней… То в ком? — Эрик? — позвала она тихо, потому что ее взгляд уперся в пустую стену, а тело все еще ныло от пережитой боли, и двигаться было невозможно. И именно эта тишина — слишком цельная, слишком собранная — сказала больше, чем любой ответ. *** Дом не спал. Он лишь делал вид, что спит — как делают вид те, кто пережил травму: замирают, слушают, ждут удара. Логан понял это сразу, едва переступил порог. Не было взрыва. Не было жара. Не было привычного запаха беды — крови, озона, металла. Было неправильно спокойно. Он прошёл по коридору медленно, почти бесшумно. Половицы не скрипели — будто дом знал, кто по нему идёт, и не хотел выдавать себя. След был здесь. Тонкий. Растянутый. Не как крик — как эхо после него. Логан остановился. И только тогда увидел Чарльза. На ногах. Он просто стоял. Ровно, уверенно, опираясь на трость больше по привычке, чем по необходимости. Спина прямая, плечи расправлены, взгляд спокойный — слишком спокойный для человека, который не должен был видеть мир с этой точки. — Ты рано, — сказал Чарльз, не оборачиваясь. Голос — прежний. Ровный. Собранный. Логан ответил не сразу. Он смотрел — и пытался понять, что именно его настораживает. Не было запаха болезни. Не было дрожи. Не было надрыва. Именно это и пугало. — Ты… Исцелился, — наконец сказал он. Чарльз слегка улыбнулся — той самой улыбкой, в которой всегда было больше иронии, чем радости. — Да. Похоже на то. Он повернулся. Их взгляды встретились. — Это Грейс, — добавил Чарльз после паузы. — Вернее… её работа. Та попытка. Тогда. Я не дал ей закончить, но, видимо, даже того вмешательства оказалось достаточно. Он замолчал, словно подбирая слова. — Я понимаю, как это звучит, Логан. Это… — он сделал вдох, точно сам не до конца верил в то, что происходит с ним, — чудо. Логан не был так воодушевлен, как Ксавьер.  В отличии от Чарльза, он чувствовал не чудо, а энергетический след. Он шёл через Чарльза, но не застревал в нём. Как вода, проходящая через идеально выстроенное русло. Не буря. Не пожар. Порядок. — Ты уверен, что чувствуешь себя нормально? — спросил Логан. Чарльз чуть склонил голову. — Более чем. Я никогда не был настолько собран. Мысли ясные. Сознание — чистое. Если бы я не знал себя лучше, сказал бы, что это — идеальное состояние. Логан нахмурился. «Идеальное». Именно это слово заставило его усомниться в чистоте энергии Чарльза. Он хорошо знал: даже после «чуда» восстановления, мозг того, кто смог ходить после паралича, не может чувствовать себя так комфортно. Мышцы, которые годами не тренировались, испытывали бы боль. Сознание бы было перегружено новыми задачами: давать импульс конечностям для движения. Нет, что-то явно было здесь не так… — Где Грейс? — спросил он. Чарльз отвёл взгляд. — С Эриком.  – С Магнето? Ты же понимаешь, что он к ней неровно дышит? – удивился Логан, зная, что прежний Чарльз не допустил бы того, чтобы Грейс была с другим.  Никогда.  Логан слишком хорошо знал тот взгляд, которым Ксавьер всегда смотрел на девушку. Это был не взгляд учителя, любующегося своим детищем.  Это был взгляд мужчины, который прятал в себе эмоции - слишком много эмоций.  Но сейчас Чарльз так спокойно сказал, что Грейс с Эриком, будто…  Будто сам сделал все, чтобы они сейчас были вместе. Логан понял, что именно происходит. Он почувствовал это телом — будто воздух стал плотнее, тяжелее. И быстро развернулся, не прощаясь; если его догадка верна, то времени не было. То вновь ему придется спасти этот мир. Теперь шаги были быстрее. След привёл его в другую часть особняка. Туда, где пространство ещё не успело успокоиться. Грейс сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Эрик — рядом, слишком близко, чтобы это выглядело случайно, и слишком далеко, чтобы назвать это близостью. Поле вокруг них было рваным. Неровным. Здесь была боль. Здесь было напряжение. Здесь было движение, а не застывший порядок. Логан остановился в дверях. — Вот вы где, — сказал он глухо. Грейс подняла голову. В её взгляде не было вины — только усталость и что-то ещё, что он не смог назвать. — Ты чувствуешь это, да? — спросила она. Логан кивнул. — Я чувствую след. И он — здесь. Что ты натворил на этот раз? А, Магнето? Грейс подняла руку, словно пытаясь остановить его. Жест был слабым, уставшим, но полным решительности: – Не называй его так. Он здесь не при чем. Это был мой выбор. Эрик коротко усмехнулся, и, постукивая указательным пальцем по полу, отчего в ушах Логана зазвенела вибрация, холодно сказал: — Не трать время на упреки. Просто помоги ей. Логан посмотрел на них обоих. — С этого момента вы под изоляцией. Оба. Грейс напряглась. — Подожди… — Нет, — перебил он.  — Это не обсуждается. Пока мы не поймём, что происходит, вы не приближаетесь к Чарльзу. Он сделал шаг вперед, и, подойдя к Грейс, нагнулся к ней. Теперь их глаза были друг напротив друга; Грейс видела взгляд Зверя: чуть желтоватые глаза, точно у хищника, смотрели на нее со страхом. Но это был не человеческий страх. Это был страх хищника, который почуял соперника, превосходящего его возможности. — Я знаю, что ты запустила, — сказал он тише, словно опасался, что та сила, что теперь ищет новый сосуд, может услышать его. — И оно не должно распространяться. Грейс хотела возразить — он видел это по тому, как дрогнули её пальцы. Но она замолчала. Потому что поняла - он прав. *** – Зал, что профессор конструировал для тренировок со мной, теперь стал тюрьмой, – грустно хмыкнула девушка, сделав шаг вглубь комнаты, облицованной сталью.  Холодное мерцание на поверхности стен успокаивающе поблескивало.  Эрик взял ее за руку, чтобы подбодрить, и Логан, косо взглянув на их взаимодействие - слишком теплое для тех, кто тремя днями раннее считал друг друга чужаками – еще раз подтвердил свою догадку.  – Камера, тюрьма, называй как хочешь, – коротко ответил Зверь, закрывая за ними комнату, – но пока я не пойму, что происходит, и не разберусь с этим - вы оба будете сидеть здесь. Для вашего же блага.  *** Чарльз остался один. Дом снова стал тихим — слишком тихим. Он медленно прошёлся по комнате, прислушиваясь к себе. К шагам. К телу. К тому, как легко подчиняется движение мысли. Он остановился у зеркала. Посмотрел на своё отражение. И впервые за долгое время не увидел в нём ограничений. — Спасибо, Грейс, — тихо сказал он в пустоту. — Я знал, что ты сможешь. Он не заметил, как в глубине сознания что-то шевельнулось. Не ярко. Не агрессивно. Как идея. Как совершенная формула, которая наконец нашла носителя. И где-то далеко — слишком далеко, чтобы услышать, но достаточно близко, чтобы почувствовать — Вселенная сделала вдох.