Libertе

      Если и было что-то правдивое в том, что он говорил в присутствии мисс Колдер, так это любовь к бледно-оранжевому закату. Кроме того, путешествие на скорости четырнадцати узлов — морских миль в час — дало прекрасную возможность осмотреться. Хоть и вряд ли можно было разглядеть что-то, помимо бесконечных вод и естественной красоты неба.       Они начали отступать к югу, потому что зима обрушила на них свой истинный гнев, с которым не сталкивались с тех самых пор, как полностью замёрзла Темза. Команда нуждалась в тёплой одежде и одеялах, так что они ограбили английский корабль с дорогими тканями. Там же им удалось заставить врача подняться на борт, чтобы осмотреть тех, кто стал жертвой суровой погоды.       Наблюдая за красками угасающего дня, Луи позволил себе предаться воспоминаниям о том, что пела ему перед сном его мать, когда ему было десять лет: тогда он боялся тёмных и зловещих углов своей комнаты. Он никогда не признавался в этом, но мама, должно быть, видела испуг в незначительных, едва заметных жестах сына.

Спокойной ночи, мой ангел. Пришло время мечтать, Мечтать о том, как прекрасна твоя жизнь. Однажды и твой ребёнок будет плакать, И если ты споёшь ему эту колыбельную, То в твоём сердце Всегда будет частичка меня.

      — Французская колыбельная? — в раздавшемся голосе не оказалось ни капли насмешки. — Прелестно.       Луи испуганно вздрогнул. Вместе с выдохом с его губ сорвалось густое облако пара, напомнившее ему туман на Темзе.       — Моя мать — бельгийка. Ей нравится придерживаться традиций.       Шаги его непрошеного собеседника приблизились.       — Почему ты не спишь?       — Я хотел посмотреть на закат, — ответил Луи, стараясь не поглядывать на кудрявого мужчину, который остановился рядом с ним. Размышления о матери и о том, ищут ли его, сделали принца слишком чувствительным и уязвимым.       Капитан стоял неподалёку, опираясь на балюстраду и заставляя Луи чувствовать себя неуютно. И не потому, что присутствие мужчины тому не нравилось, а потому, что рядом с ним юноша ощущал себя очень странно. Закат окрасил лицо старшего в оттенки оранжевого и розового. Фелиция всегда жаловалась, что сумерки делали её бледную кожу — а именно этого цвета лица старалась добиться каждая леди — смуглой. Но Кримсонблейд выглядел хорошо, его образ захватывал дух, казался неземным и в то же время таким грешным.       Томлинсон опустил взгляд на перила, изучая старые следы боёв: чёрные пятна казались ожогами, сколы от клинков и кошки — глубокими царапинами, вошедшими в древесину, словно ножевые ранения. В этих трещинах и потёках хранилась история целого корабля.       — Не стоит петь на борту.       Луи удивлённо посмотрел на него.       — Почему?       Это был первый раз, когда они остались наедине на такое долгое время после того, как этот высокий и статный мужчина сказал Луи, что их поцелуй значит для него столько же, сколько и ночь с проституткой. Собственно, капитан вёл себя так, словно поцелуя вообще никогда не было, хотя напряжённость между ними, когда они находились рядом друг с другом, говорила об обратном.       Конечно, может, и легче похоронить свои чувства в присутствии других членов экипажа: так проще вернуться к нормальным, вежливым отношениям, которые должны быть между капитаном и его подчинённым. Но теперь, когда Кримсонблейд стоял перед ним такой красивый (впрочем, как и всегда): в расстёгнутом пальто, оголяющем гладкую кожу его груди, на которой закат ласково очерчивал каждый шрам, а кончики волос закручивались в спирали — воспоминания возвращались со страшной силой и не давали говорить.       — Слишком чисто. Говорят, это приманивает Кракена. Некоторые даже думают, что это сирены заставляют чудовище атаковать корабли, которые не погубило их пение.       Чёртова сирена на корабле. Луи покраснел.       — Вы, должно быть, шутите?       — А ты, похоже, удивлён тому, какое порой у людей бывает богатое воображение, да, Томмо? В конце концов, — сказал мужчина с таким видом, словно собирался поделиться глубочайшей мудростью, — великий ум не может существовать без безумия.       Если Луи когда-то и мечтал, чтобы его назвали Его Высочеством, или сэром, или ещё каким-нибудь формальным обращением, то это было именно в этот момент. Потому что выбранное им имя, а точнее, прозвище, ослабляло что-то внутри, делало юношу беззащитным перед любой насмешкой, которая могла бы последовать, слетев с коварных пухлых губ капитана. И принц был рад, что никогда не услышит, как этот человек произносит его настоящее имя.       Луи плотнее укутался в своё одеяло, искоса глядя на крестик, который висел на цепочке на шее Кримсонблейда.       — Вы верите в Бога? — спросил он с любопытством.       Капитан внимательно посмотрел на него.       — Не совсем. Если бы он был реален, то показал бы нам свою любовь и милосердие.       Луи не поверил своим ушам. Он подумал, что заявлять такое, перебирая пальцами символ христианской веры, было довольно смело.       — Возможно, есть люди, которые недостойны искупления. Бог не приветствует взятки и не даёт спасения тем, кто согрешил.       — Но не твой Бог.       — Вы католик?       — Я осознаю, что независимость Англии от Рима была восстановлена через соглашение 1559 года, учитывая ваши разногласия с Папой. И если бы пиратство существовало на суше, род Борджиа* был бы его воплощением. Я всего-навсего чту их амбиции.       Луи удивлённо вскинул бровями:       — Неудивительно, что команда выбрала именно Вас. Всех соперников Вы просто устранили мышьяком.       Эта саркастичная фраза вызвала у капитана внезапный смех, и он прижал ладонь ко рту, а в его глазах заплясал лукавый огонёк.       Было что-то приятное в том, что Луи заинтересовал такого великолепного человека, но в то же время в равной доле ужасающее. Кроме того, принц немного разозлился, когда заметил у горизонта совсем тонкую полосу розового цвета.       Погрузившись в уютную тишину — ведь разговоры сильно переоценивали, да и им двоим они всё равно не принесли ничего хорошего, — принц и пират наблюдали за луной и звёздами. Самые яркие, казалось, загорелись, только когда остальная часть мира погрузилась во тьму, только когда они сами оказались вне досягаемости хищных человеческих рук. Такие холодные и недоступные. Как королевы-девственницы.

***

      Спи крепко, принц.       Слова всплыли в его сознании, как воспоминание о реальной жизни или о сновидении. Это точно был голос Кримсонблейда, и он разбудил Луи, из-за чего тот вскочил на мягкой двухместной кровати. Юноша задался вопросом, было ли всё произошедшее просто странным сном — он игнорировал лёгкое волнение в груди, возникшее только от одной мысли об этом, — но, оглядевшись вокруг, понял, что ему всё же удалось наконец поговорить с капитаном.       Тёмный деревянный стол, стулья, большое окно. Принц проснулся в просторной каюте капитана, но он мало помнил о том, как попал сюда. Возможно, это было как-то связано с тем, что его последнее воспоминание — лицо мужчины в ярком утреннем свете.       Луи в панике проверил свою одежду. Он похлопал ладонями по бёдрам и, нащупав знакомые очертания медальона, облегчённо выдохнул. Этот медальон был гарантом жизни принца: если бы его нашёл кто-то ещё, Луи бы высадили на необитаемый остров быстрее, чем он успел бы крикнуть: «Я требую переговоры».       Юноша осторожно вылез из постели, осматриваясь вокруг. Принц разглядел ванну, скрытую за ширмой, из-за которой раньше её не замечал. Она стояла на овальных металлических ножках и явно не была частью корабля, когда Кримсонблейд только захватил его. Луи жаждал почувствовать горячую воду. Он прикрыл глаза.       Сильное загорелое тело погружено в воду, и часть её собралась в ямочках на ключицах. Свет отражается от гладкой кожи живота до самой линии, где только начинается вода. Татуировками усеяно всё тело, возможно, даже рёбра и бёдра. Голова откинута назад в удовольствии, острые скулы вздрагивают, челюсть напряжена, а вьющиеся мокрые длинные волосы почти чёрные, словно чернила…       Принц распахнул глаза. И взгляд тут же остановился на фигуре Кримсонблейда, который, по-видимому, задремал за своим столом. Он не казался печальным во сне, и Луи бы точно никогда не сказал, что сон заставлял его выглядеть уязвимым. Потому что это далеко от истины: даже во сне он выглядел так, словно готов был в любой момент пуститься в драку.       Бродя по каюте, Томлинсон принялся разглядывать некоторые личные вещи: в основном это были деревянные статуи разных культур. Если бы они оказались трофеями первых мародёрств капитана, на что Луи едва позволял себе рассчитывать, то это могло бы стать доказательством, что мужчина немного более сентиментален, чем пытается казаться.       Принц повернулся лицом к другой стене и замер.       Статуи в этой части каюты были поистине поражающим зрелищем. Луи, чьи щёки вспыхнули от стыда, широко раскрытыми глазами смотрел на атлетические фигуры с явно преувеличенными размерами гениталий.       — Ох, — послышался голос, огрубевший ото сна, — вижу, ты нашёл мою маленькую коллекцию.       Капитан подкрался к нему со спины и встал рядом. Он немного поправил положение статуи, словно то было чучелом охотничьей добычи. Возможно, это был такой способ контролировать ситуацию, и Луи ненавидел себя за подобные мысли.       — Я получил это с корабля, когда совершил набег на одну деревню на западном побережье Африки. У них много культур, которые поклоняются мужским гениталиям. Впечатляет, правда?       Принц, щёки которого перестали гореть, ничего не сказал. Сжатые губы капитана перестали дрожать, и, когда он покачал головой, несколько тёмных кудрей упало ему на глаза.       — Не думай даже издеваться над этим, Томмо, — Луи почувствовал, как электрический ток прошёл сквозь него. Несмотря на то, что это было его ненастоящим именем, юноше нравилось, какие эмоции это вызывало. Это было похоже на подшучивание между друзьями. Но они не были таковыми, правда же? Друзья не делают того, что они. Пристальный взгляд капитана не отпускал его.       Луи видел людей с зелёными глазами, его учитель был одним из них, но все они были старыми, тусклыми от возраста, по сравнению с яркой зеленью глаз молодого капитана. Его глаза были похожи на зелёный бархат, на который кто-то просыпал золотую пыль, мерцающую на солнце, и тогда казалось, будто они горели.       По другую сторону двери раздался скрип, и сердце Луи сделало кувырок. Он отвёл от мужчины взгляд, мысленно ругая себя за глупость: после всего, что случилось, он позволил себе вновь попасть в плен этих ярко-зелёных глаз.       — Думаю, уже поздно. Простите, у меня есть некоторые дела, — ответил он, чувствуя удовлетворение от того, каким пренебрежительным тоном это сказал. Он подумал, не обидел ли этим Кримсонблейда, не злился ли тот, но не позволил себе обернуться. Он просто боялся того, что мужчина сделает, потому что капитан вновь выглядел задумчивым.       Независимо от того, насколько дружелюбным было его настроение, Луи не знал, что будет после, когда оно пройдёт.       Рука, украшенная кольцами, ударила по двери прежде, чем Томлинсон смог её открыть, и удерживала силой. Глаза Луи проследили путь от костяшек до запястья, далее — до сильного предплечья, а оттуда — до натянутой на бицепсе рубашки. Взглядами они так и не встретились.       — Уже уходишь? — нельзя было сказать, улыбался пират или нет. Вторая рука присоединилась к первой, и теперь принц был зажат между мужчиной и дубовой дверью. — И даже не скажешь спасибо за то, что я позволил тебе лежать на моей кровати?       Они стояли лицом к лицу, грудь к груди, и Луи заметил, как его дыхание колыхало кудрявые волосы. Сердце с бешеной скоростью гоняло кровь по венам, пока глаза без устали смотрели на крылья одной из птиц. Это, похоже, не удовлетворило Кримсонблейда, который переместил руку ему на затылок и наклонил его голову выше.       Это было так иронично. И этот человек обвинял Луи в том, что тот слишком высоко задирал подбородок.       Луи смотрел на щеку капитана, на корешки книг или на какую-то смехотворную рыжевато-коричневую ткань в углу каюты. Принц презирал себя за испытываемые волны любви. И, когда он всё же посмотрел на капитана, тот резко наклонился.       Их губы нашли друг друга, едва соприкасаясь, поскольку один из них думал, что второй был слишком высоким и ему следовало бы наклониться, но он не потянулся наверх, потому что не был уверен, что тот не остановится и не разорвёт поцелуй.       Их руки ласкали шеи, хватали за волосы и сжимали плечи, притягивая тела как можно ближе друг к другу, и каждый боролся за право обладать другим, принуждая к не очень нежным жестам. В какой-то момент руки капитана схватили лицо юноши, и длинные, как у пианиста, пальцы начали ласкать румяную кожу.       И вся вселенная пыталась докричаться до Луи, но он снова не заметил, как Кримсонблейд толкал его дальше в комнату, пока не начал наклонять назад к кровати, скользя между его бёдер, и принц вновь потянул за кудри на затылке.       Он знал, что мама и общество учили его ещё с раннего детства, что он не должен соблазнять людей, которые не могли сдерживать себя или являлись прекрасным слабым полом. И Луи чувствовал себя именно так, хотя его предупреждали об этом.       Он испытывал страх, лёжа под мужчиной, и это не было похоже на что-то, что он испытывал прежде. Это не был страх своей или чужой смерти, просто он боялся стать свидетелем того, что всё-таки был прав в отношении такого человека, как капитан. Они вновь будут просыпаться в холодных постелях и целый месяц игнорировать друг друга.       — Что? — спросил старший.       Он разорвал поцелуй, когда юноша под ним перестал отвечать ему, только для того, чтобы увидеть, что тот не смотрел капитану в глаза. Принц повернулся и протестующе взглянул в ответ.       — Просто… Задумался. Прости.       Луи неуклюже набросился на него, пальцы вцепились в рубашку.       Это было приятно. Не многим было разрешено прикасаться к нему, да и половине из них — только ради профессиональных целей. Разумом он был к мужчине ближе, чем телом, поэтому не понимал, что окончательно пропал.       Капитан продолжал спускать руки вдоль тела Луи, не удивляясь, но определённо оценивая то, что видел и чувствовал. Его левая рука проследила путь от ключицы до низа живота, задержавшись у подола рубашки, и принц, прекрасно понимая намёк, поднял на него взгляд.       В глазах мужчины читался вопрос, на который Луи ещё не был готов ответить.       Ему было интересно, чувствовала ли себя женщина так же открыто и уязвимо, когда доверяла себя кому-то, кто физически был сильнее неё. Он решительно потянул за край рубашки капитана, жестами выражая то, что не мог сказать словами.       Сначала ты.       Удивительно, но капитан не суетился, медленно дотянулся до горла и расстегнул ещё несколько пуговиц, не нарушая зрительного контакта. Он дёрнулся вперёд, оседлал Луи и потянул рубашку через голову. Но всё же не спешил снимать её.       Не то чтобы Луи торопил его.       Принц любовался татуировками, разбросанными по телу пирата: ласточки, как служанки моря, якорь для пересечения Атлантики, полностью оснащённый корабль для путешествия к мысу Горн. Он прикоснулся кончиками пальцев к горлу, пьянея от горячего дыхания пирата, и по-достоинству оценил его скулы, линию челюсти и изящную шею, когда их больше не скрывали длинные волосы. Что же, женщина могла бы подчеркнуть её эффектным ожерельем, основание которого лежало бы между выступающими ключицами.       Луи облизнул губы. Во рту пересохло.       Рубашка бесцеремонно упала на пол, а её владелец вернулся обратно, вновь лёг сверху юноши, подмяв его под себя, и тот почувствовал, как напрягались мышцы под обнажённой кожей.       — От тебя, — выдохнул Кримсонблейд ему в шею, — так тяжело держаться в стороне.       Луи вздохнул.       — Что, если я не смогу полюбить девушку? — спросил он у своей матери, когда ещё не понимал, кто он есть на самом деле. Это уже было после того, как он увидел, что сыновья повара пытались проникнуть в комнаты слуг, чтобы подглядывать за девушками. — Почему меня к ним не влечёт?       — Когда придёт время, ты почувствуешь это, — и королева поцеловала его в лоб. — Это будет похоже на волшебство.       — Волшебство?       Несмотря на недоверчивый тон, его мать улыбнулась и кивнула:       — Волшебство, мишка Бу. Волшебство, — потом она вышла из спальни.       Он был готов поверить в то, что это тяжёлое чувство, которое так внезапно появилось, было своего рода колдовством, особым заклинанием, что заставляло его следовать незнакомому инстинкту. Для этого даже не было учебника.       Рука непроизвольно двинулась по спине, погладила под лопаткой. Он услышал, как капитан с облегчением выдохнул ему прямо в шею, словно был уверен, что его оттолкнут и отвергнут, но вслух произнёс:       — Ты можешь попросить меня остановиться, если хочешь. Но я знаю, что ты этого не сделаешь.       Правая рука сжала его колено, скользнула вверх по бедру и пошла дальше, всё ближе к рубашке, а затем исчезая под ней, и кончики пальцев почти прикоснулись к коже принца, которая буквально зудела, и каждая клеточка его тела была как в огне. Он выгнул спину в ожидании прикосновения и…       Раздался стук в дверь.

***

      Гарри задрожал.       — Что? — огрызнулся он Зейну.       Его друг был достаточно смелым, раз позволил себе выглядеть довольным собой, словно оказал обществу огромную услугу.       — Я спас тебя от роковой ошибки.       Гарри прищурился. Ошибки? Он и раньше испытывал физическое влечение к мужчинам, но никогда не подавлял его, как сейчас. Более того, эти чувства зарождал в нём мальчишка. Сначала он жутко злил его, но потом…       Он продолжал встречать его снова и снова и однажды с ужасом понял, что начал бессознательно искать его. Гарри убрал руку в карман, указательный палец очертил края округлого предмета, спрятанного там, как будто тот был чем-то ценным, или просто он боялся его. Возможно, и то, и другое. Особенно если его подозрения будут оправданы.       — Если ты думаешь, что справишься, — закончил Зейн. — Просто мысль.       Гарри медленно поднял взгляд и встретился с ним.       — Хм.       — Ты не слышал меня, я прав?       Мужчина пожал плечами. Краем глаза он заметил, как из каюты выскользнула крошечная фигурка. Луи плотно завернулся в одеяло, глядя себе под ноги. Он слишком много возлагал на этот кусок ткани, надеясь, что тот сможет скрыть его от внешнего мира и защитить от холода. Первый помощник щёлкнул пальцами перед носом капитана.       — Гарри, он всего лишь мальчишка, — сказал Зейн. — Неужели ты не понимаешь?       Тот с неуверенностью посмотрел на него. Конечно, он знал, что Томмо был мальчиком. Что Зейн имел в виду… Он всё-таки понял.       — То есть ты хочешь сказать, что…       — Жизнь в море заставляет нас забывать о сдержанности на суше. Он ещё не был с женщиной, возможно, он только сейчас понимает, что предпочитает мужчин. И ты можешь стать первым, кто покажет ему, что у этой медали есть и обратная сторона, где слишком много сожалений и отметин на постелях.       — Я его насильно не тянул! — отрицал Гарри, и тон его голоса звучал негодующе и незрело.       — Он ищет твоего одобрения. Он сделает всё для тебя, если ты будешь подбадривать его, потому что это единственный способ привлечь твоё внимание, — когда Гарри недоверчиво посмотрел на Малика, тот продолжил: — Он реагирует на единственное приветливое романтическое внимание к нему, о котором мог слышать, но никогда лично не испытывал, и ты даёшь ему это!       Гарри застыл. Он же не принуждал Томмо и не заставлял его делать то, о чём потом юноша будет сожалеть. Так же?       «Неужели мне придётся нести за это ответственность? Я бы стал об этом потом жалеть?»       Инстинктивно он обернулся к мальчишке. Он услышал разговор того с Лиамом, которому Луи очень нравился.       — Я коротышка, — услышал он голос Луи, и, хотя тот звучал плаксиво и тихо, капитан испытывал самодовольство, с которым ему пришлось бороться, потому что он хотел отрицать каждое его слово.       Зейн посмотрел сначала на него, потом — на объект его пристального взгляда и фыркнул.       — Иногда мне кажется, что возвращаешься настоящий ты, а не тот, за кого ты себя выдаёшь.       Капитан оторвал взгляд от Томмо. Он думал, что его сердце больше не качало по венам отвращение, но нет, оно вновь распространяло это ужасное чувство к каждой части его тела.       — Я понял.       — Ты уверен, что не покажешь монарху, что способен развратить его золотого мальчика?       Разум Гарри зашевелился.       — Это на меня похоже?       — Нет, — кудрявый посмотрел на своего единственного близкого друга и заметил, что тот мягко улыбался. — Ты захватывал корабли, обворовывал людей, но не использовал их, как пешек, для своей мести.       На сердце у Гарри, независимо от того, было оно у него или нет, стало немного легче.       В тот день было невыносимо сложно что-то писать в журнале наблюдения. Слова «шестнадцать узлов» заканчивались жирным пятном чернил, капля которых упала с кончика пера. Потому что невозможно было думать об узлах, погоде и других важных для команды вещах, когда мысли раз за разом возвращались к голубым глазам, молодому телу и высоким острым скулам.       Все эти года, проведённые на море, он никогда не чувствовал себя, как дома, не ощущал, что привязан к кому-то, а теперь он был очарован этим быстрым, высокомерным и вспыльчивым мальчиком и никак не мог ему угодить. И этот юноша обладал самыми честными глазами из всех, которые он видел.       Он словно читал их, как раскрытую книгу: видел в них застенчивый интерес, детское удивление, любопытство и интерес к миру. И всё это возникало перед ним каждый раз, когда он закрывал глаза. Всегда.       Но он не чувствовал себя виноватым, потому что не было доказательств, что это являлось большим, чем невинная щенячья привязанность.       Когда он сам был ещё ребёнком, то нашёл своё утешение в музыке. До тех пор, пока его отчим не узнал, что это была не его маленькая Алиса, которая так восхитительно играла на фортепиано. Он вновь мог это представить, даже когда руки касались поверхности стола, а разум представлял клавиши вместо карт и пергамента. Музыка окутала его разум своей мягкостью, как вдруг усилилась, превратившись в едва управляемый поток энергии, оставив его истощённым, что не чувствовался страх от желания чего-то неправильного.       Отец тогда настаивал на том, чтобы Гарри бросил это занятие.       — Только женщина играет на пианино, и всё для того, чтобы развлечь мужчину. Никогда, повторюсь, никогда не прикасайся к тому, что должна делать исключительно женщина.       Он был практичным человеком, и то, что увлечение музыкой дарило покой такому мальчику, как Гарри, одинокому ребёнку, который отличался от остальных сверстников во всех отношениях, из-за чего его прогоняли из любой компании, не нравилось отцу.       Гарри сердито отодвинул стул дальше от стола и потянулся к шёлковому халату, свисавшему со спинки, просунул руки в холодные и гладкие рукава. Он подошёл к своей кровати и тут же рухнул на спину, стал искать хотя бы едва уловимый запах другого человека, но ничего не нашёл и начал задаваться вопросом, что бы произошло, будь всё сегодня совсем по-другому.       Найл, казалось, не чувствовал беспокойства от его присутствия, в отличие от уважающего Лиама, который иногда его даже боялся, когда настроение сильно портилось. И действительно, капитан никогда не смеялся, не улыбался, но, когда он находился в компании маленького шатена, это стало случаться всё чаще и чаще. Он научился оставлять свои первые мысли при себе и всегда отвечать второе, стал показывать истинного себя после стольких лет лжи и наигранности.       Иногда он даже смущался, особенно было трудно, когда люди никогда не называли его «Гарри».       Но так было до него.       Когда пират начал думать, что забывает себя, голубоглазый мальчишка решил иначе. Он был ключом, чтобы вернуть настоящего Гарри Стайлса.       Слова, которые сказал ему Зейн за их разговором, неоднократно звучали у него в голове.       «Ты не посмеешь».       «Ты никогда этого не сделаешь».       Он лениво потянулся в карман брюк и достал оттуда округлый предмет. Щёлкнул медальон быстрым и лёгким движением большого пальца и ухмыльнулся, поняв наконец, кем мальчишка был до того, как оказался на корабле. Он почувствовал, как широкая улыбка расплылась на его лице.       «Месть будет сладка».