Не все то золото, что блестит

В первый же день совместной работы мы подрались. Я собрался выйти к завтраку, как к своему ужасу обнаружил, что моя одежда пропала (я спал в одном нижнем белье, ибо ночи здесь были необычайно теплы). На месте, где надлежало быть моим вещам, лежало выглаженное платьице, которое, к огромному смущению, было мне по размеру, но без страха быть высмеянным и избитым я этот шутовской наряд надеть не смел. Закончилось все тем, что я повязал эту тряпицу вокруг головы, подобно головному убору, а штаны отыграл у одного из пиратов в кости. Томасу, как можно было себе с легкостью представить, такой расклад не угодил («Я велел выдать тебе платье не просто так, девочка!»), и он искалечил бедного паренька, проткнув свежезаостренной шпагой его колено и запретив команде оказывать ему поддержку, но и препятствовать доступу к медикаментам тоже. Закончил он свою пламенную речь раздраженным возгласом «Я здесь капитан!» и уставился на меня таким взглядом, точно готов был разорвать на месте. В тот момент я понял натуру Томаса Барнеттона. Лидер. Упрямый, своенравный, никому не подчиняющийся, всегда управляющий ситуацией. Он ненавидел меня почти так же сильно, как боялся. Я начал догадываться об этом еще тогда, когда он впервые на меня набросился. Черт возьми, какой-то мальчуган вознамерился разговаривать с ним без привычного для капитана пиратов почета и трепета, и его истинная слабость дала о себе знать: он жаждет величия и лизоблюдства. Это не тот пират, о котором слагают легенды, совсем не тот. И все же, избегая гнева праведного, я заперся в своей каюте и не выходил три дня кряду. На четвертый, ближе к полудню, ко мне ворвался Барнеттон, весь взлохмаченный и злой, как дьявол. — Если ты думаешь, будто тебе все позволено, то глубоко ошиба… — Я не впускал тебя, — ледяным тоном перебил его я, ощущая, как от ужаса стынет в жилах кровь. — Никто не давал тебе права врываться в мою каюту без… — Сученыш! — Я ловко увернулся от пощечины, перехватив его руку: рефлексы действовали быстрее здравого рассудка. — Я завтра же вздерну твою голову на пику, и плевать на твои вшивые сокровища! — Я посмотрел на него снизу вверх немигающим взглядом и закусил губу. Так-с, чему там нас учили в воскресной школе искателей сокровищ? Правило номер один: не перечить вспыльчивому капитану пиратов, который держит в заложниках тебя и всю твою команду. Правило номер два: не позволяй никому поднимать на тебя руку (см искл.: правило номер один). В тупике, мистер Карлайл? Определенно. — Ты… не можешь так поступить. — Я ткнул ему в грудь указательным пальцем; Томас облизнул губы, зацепив языком сережку, и прошелся взглядом по моему пальцу. — Что же меня остановит? Уж не собираешься ли ты добровольно согласиться разделить со мной ложе? — Меня невольно передернуло. — Стать вашим тысячным? Увольте, лучше озарять всех своей красотой на пике. — Я врал и врал безбожно. Не лучше. Ни при каком из возможных раскладов. Лучше ходить враскорячку, но живым и невредимым. — Есть предложение получше. — Я улыбнулся. — Семьдесят процентов от найденных сокровищ, и сегодня мы разойдемся друзьями. — Томас не замедлил послать улыбку в ответ. — Лихо же ты вычитаешь из своих не присужденных пятидесяти еще двадцать — да у тебя талант трепать языком. Быть может, его вырвать и повесить тебе на шею? Знаешь, ты ведь не первый на моем веку, кто ведет сладкие речи. Например, — он схватил меня за талию и подвел к огромному шифоньеру, в котором полагалось хранить вещи, и открыл первый шкафчик, — эта принадлежала одному вору, стащившему у меня редкие монеты. — Он достал засохшую руку и бросил мне под ноги, заставив чуть отступить назад. — Этот я самолично изъял у владельца, когда тот пялился на мою сестру. — Что-то, смутно напоминающее глаз, дотронулось до моего большого пальца. — Моя гордость — принадлежал Торрену Ревенджу — знаешь его? — Томас схватил руку пирата, которого прозвали Медным бароном за любовь к медякам, и согнул пару пальцев. — Я могу собрать целого человека по частям, если буду продолжать опустошать шкаф. — Я скрипнул зубами. — Когда… когда ты убил Торрена Ревенджа? — справившись с сухостью в горле, уточнил я; Томас, ожидавший, по-видимому, совсем иной реакции, даже растерялся. — Около семи лет назад, в гавани Утонувших моряков. — Я позволил себе прикрыть на секунду глаза, все еще ощущая, как рука Барнтеттона крепко держит меня за талию. — Вряд ли ты вспомнишь… — Я прочистил горло. — Там, случайно, не было этого парня? — Я вынул кинжал из ножен и достал из рукояти небольшую потрепанную фотографию, пожелтевшую на солнце и покрытую тосстым слоем песков времени. — Пожалуйста, попробуй вспомнить, хоть что-нибудь… — Лицо Томаса было очень серьезным; он взял фотографию, аккуратно разгладив концы. Я любил это карточку. Она была сделана в солнечной Испании почти двенадцать лет назад — я тогда был еще совсем ребенком. Нас сфотографировала мать — ее даже видно в отражении витрин, если приглядеться, — а спустя два года сначала пропал брат, а затем умерла и она. — Как его зовут? — отчего-то прохладным тоном спросил Томас. — Уильям. Его зовут Уильям — Уильям О`Даррен, он был торговцем на «Большой Матильде», плавал вместе с Ревенджем, но они пропали где-то на востоке, и с тех пор… — У ваших родителей было бедно с фантазией? — усмехнулся пират; я ощетинился. — Мое настоящее имя — Себастьян. Я… — Я отвел взгляд. — Он был единственным человеком, который любил меня таким, какой я есть, кто верил в меня, в мои мечты, даже когда они были слишком глупы. — И поэтому ты стал кладоискателем — чтобы доказать себе и своему брату, что он не ошибался, — закончил за меня Томас удивительно мягким голосом. — Да, наверное. — Для пирата существует лишь одна семья — Пиратское братство, — гордо выпрямившись, проговорил Барнеттон с презрением. — Братство, члены которого не умеют играть в кости, — ненастоящее братство. — Я выхватил у парня фотокарточку и спрятал обратно в кинжал. Томас меня рассердил, и я был готов выпустить ему кишки. — Ты совсем еще ребенок — сколько тебе? Девятнадцать? — Пират примиряюще улыбнулся. — Двадцать три, — грубо отрезал я, скрещивая руки на груди. — Во всяком случае, грабить нажитое другими людьми, — не цель всей моей жизни. Он ударил бы меня снова, клянусь, если бы не жуткий грохот… повсюду. Мы свалились на пол; Томас тут же вскочил, вытаскивая шпагу и цепляясь руками за все, что только можно, и вышел на палубу. Я проследовал за ним, сжимая рукоять кинжала, которым не умел пользоваться. Вокруг все пылало и шумело, разрывалось и стонало. Кажется, я весьма удачно стремлюсь к тому, чтобы стать объектом суровой поговорки «Баба на корабле — к беде». Сражались не только люди Томаса — мои сражались наравне с ними, бравыми пиратами с разных уголков света, и, надо признаться, ладили они хорошо, — во всяком случае, уж лучше, чем их капитаны. Флот Барнеттона был огромен: десятки, сотни кораблей… и он остался в двух днях от нас, потому что «мы не прокормим такую ораву в экспедиции». Я возмутился, но никто меня слушать не стал. Надо будет напомнить об этом Томасу, если мы выживем. — Саблю, живо! — крикнул я тощему испуганному юнцу, убиравшему каюты и палубу. Мне всучили огромных размеров стальную штуку, к которой, к сожалению, не прилагалось инструкций. Я отыскал Томаса и накричал на него за то, что впередсмотрящие работают из рук вон плохо, а он в сердцах пообещал, что назначит меня на эту должность. На нас напали другие пираты — из близлежащих городов, границы чьих территорий мы изволили нарушить. Я слабо соображал, где свои, где чужие, и мне долгое время везло: я просто махал саблей и пытался рубить противников. Спустя полчаса осады я был уставшим и изнеможенным: я не привык к дракам, мое оружие — это ум, а не лезвие меча, но, к удаче, все вскоре закончилось, и уже через два часа матросы отмывали палубу от крови, а я сменил одежду, испачканную красными сгустками, и отправился на поиски Барнеттона. Он сидел на кровати в своей каюте, прислонившись спиной к стене, и, сжимая тряпку между зубов, вытаскивал наконечник стрелы из плеча голыми руками; рядом стояла бутылка рома, лежали тряпичная повязка, сапожья игла и нитка. — Стой-стой-стой! — Я выставил руки вперед, словно это могло чем-то помочь; Томас поднял на меня мутный взгляд и остановил процесс извлечения инородного тела. — Я сам, ты только… выпей еще. — Я протянул ему ром и выбежал на палубу, громко требуя иглы приемлемых для человека размеров. Когда я вернулся, Барнеттон стонал в полубреду, кусая губы. Признаться, я не был столь же прилежен на уроках вышивания, как был должен, и, честно говоря, мой опыт вовсе не включал в себя извлекание стрел из человека, но делать было нечего. — Никто не должен знать, Уилл, я — капитан, а капитан должен оставаться сильным. — Я сухо кивнул, дивясь тому, как он все еще в состоянии связывать слова. — Не переживайте, капитан, мы же партнеры — пятьдесят на пятьдесят — помните? — Его лицо исказила болезненная ухмылка. — Мерзав… — Он не успел договорить, потому что захлебнулся в собственной крови. Нет, это не фигура речи, ни в коем случае. Просто я выдернул инородное тело, и избавившийся от кляпа Томас прокусил губу. Я хотел бы похвастать, что мои руки не тряслись, а разум был светел и трезв, но глупо лгать самому себе. Я страшно боялся, потому что не знал, что делать, но еще сильнее я боялся потерять на руках человека, не сумев спасти его. В конце концов я напоил Томаса какой-то обезболивающей дрянью, что притащили мои люди, и оставил его в одиночестве, наказав Николасу, не успевшему удрать на спасательной шлюпке, следить за капитаном, и запретил говорить что-либо о состоянии Томаса. Однако через двое суток за мной пришел Уоллтон и вежливо (действительно вежливо) попросил проследовать в каюту капитана по его приказу. Томас был бодр и весел, уже стоял на ногах и шутил шутки с моим Николасом, который, очевидно, был от парня в восторге. — Оставьте нас, — тихо, но твердо сказал Барнеттон, как только я вошел, и спустя минуту мы были одни. — У меня мало времени, нужно проложить курс на… — Я не видел твоего брата… среди ребят, что были на том корабле. — Я замер на месте, боясь услышать продолжение. Томас был моей первой ниточкой за все десять лет… и привел в никуда. — Тебе не следует… Я имею в виду, он наверняка мертв, прошло слишком много времени. Забудь, научись жить дальше. — Легко вам говорить, вы же пират. — Я поставил руки в боки. — «Мое братство — моя семья!» — передразнил я и сплюнул. — Ложь, наглая ложь. Вы не семья, ваш союз просто удобен, вот и все, — случись что, и никто даже не вспомнит о вас, если это не будет выгодно. — Барнеттон, на удивление, спокойно кивнул, словно соглашаясь. — От семьи, данной мне при рождении, слишком много хлопот, и я предпочел сам собрать свою семью, — здесь полно верных и отважных людей, Уилл. — Я стиснул зубы. — Да ты и сам наверняка все это знаешь. — Зачем вы меня позвали, Том? — Твоя команда проявила себя храбро, сражаясь с честью и доблестью. Ты хороший капитан, Уилл, они уважают тебя и преданы не меньше, чем мне — мои люди. — Я хмыкнул. — На одном судне не бывать двум капитанам. — Он задумчиво кивнул. — Именно поэтому я повелел отдать в твое распоряжение «Холодный ветер» — взамен уничтоженному кораблю. — Я прищурил глаза, но промолчал. — Людей я тебе вернуть не могу, но ты можешь забрать кого угодно из моих собственных. — Даже первого помощника? — Томас понимающе улыбнулся. — Всех, кроме меня и моего первого помощника. — Я закусил губу. Первого помощника Барнеттона звали Клаус Гоммель, и он был почти таким же ублюдком, как его капитан. Но не того напал, простолюдин. — Мне не нужны ни ваши корабли, ни ваши люди. Я хочу, чтобы вы имели мужество признать, что погубили ни в чем не повинных мужей, и произнесли имя каждого из них. — Я пират, Уилл, я не могу извиняться за то, что делаю пиратскую работу. — Я вспыхнул, как спичка. — Пират, тоже мне! Я знаю, чего ты хочешь, Томас, — резко перейдя на «ты», ощетинился я. — Этальде никогда вновь не стать пиратским городом, и, вместо того, чтобы идти по стопам своего обезумевшего родственника, ты бы лучше брал пример с отца. — Я схватился за щеку, попятившись назад; да, удар у Барнеттона был славный, не в чем упрекнуть. — Не смей диктовать мне свои правила, девочка, — прошипел он мне на ухо; чуть хмельное дыхание грело область шеи, и я прикрыл глаза, сам стараясь не дышать. — Отныне ты будешь уважать меня, ты понял? — Я сдавленно кивнул, отчетливо представив, как он ломает мне руки-ноги, а потом отрубает что-нибудь, что придется по вкусу, и добавляет в свою ужасную коллекцию. — Если я тебя убью, то оставлю на память язык, — словно прочитав мои мысли, пообещал он, — уж больно он остр для обычного кладоискателя. — Люблю в свободное время читать книжки. А там полно умных слов и, знаете, сами того не замечая… — Я сглотнул, тут же замолчав: зрачки капитана «Золотой дьявол» опасливо расширились. — Прочь отсюда! Я не заставил себя ждать и уже через тридцать секунд вылетел из каюты, как угорелый, и помчался искать матроса с сигаретой и ромом. Проклятым ромом, который ненавижу от души. ....... Впередсмотрящего Генри Хэттуэя повесили на следующий день. Он умолял остановиться, предлагал и свои услуги, и золото, но его не спасло ничего. Томас не стал даже слушать, приказав ему замолчать и с честью ответить за свой проступок. — Ты погубил много хороших людей, и я не позволю тебе сделать это снова, — ответил Барнеттон, закрепляя веревку. — Я мог бы приказать закопать тебя в песок, если бы захотел. Генри метался из стороны в сторону, не давая затянуть петлю. Тогда Томас вытащил саблю и приставил к его мужскому достоинству, грозно зашипев что-то на ухо. Казнь на корабле была делом нечастым: команда капитана пиратов была без сучка и задоринки, но в семье, как говорится, не без урода. Решение об умерщвлении господина Хэттуэя принималось единогласным решением… против проголосовали лишь я и сам проступник, но нашим мнением особо не интересовались. Уоллтон велел мне держаться подальше и, если станет худо, не смотреть: было бы величайшим позором вывернуться своим же завтраком. Но откуда здоровяку Грегори было знать, что, встречаясь с одним вышедшим из ума капитаном, я имел часть познакомиться с «капитанской дочкой»*** ближе, чем мне когда-либо этого хотелось. — Именем Братства я признаю тебя виновным в халатности при исполнении своих прямых обязанностей и приговариваю к смертной казни через повешение. Капитан сам закрепляет конструкцию, ставит стул… и сам выбивает почву из-под ног. Жесток, но справедлив — наверное, так он думает о себе. А что он думает обо мне? Казнит ли после того, как я обнаружу сокровища? Если я обнаружу сокровища. Или мне предоставится возможность казнить его раньше? — Уилл, ты как? — как всегда тихо спросил Николас, наблюдающий за судорогами лишенного воздуха человека. — Я хочу, чтобы Томас оказался на его месте. — Тебе не стоит говорить этого — не вслух, по крайней мере, — предупредил стоящий рядом Грегори; я лишь отмахнулся рукой. — Тебе не стоит подслушивать — не так откровенно, по крайней мере, — машинально огрызнулся я. — Ты среди пиратов, — напомнил громила. Я и не забывал. Выпученные глаза Хэттуэя все пялились на меня и пялились, и их даже никто не потрудился закрыть. Томас глядел на предателя с отвращением, а я чувствовал пустоту. Я знал пиратский кодекс, но не был пиратом сам, поэтому все происходящее казалось мне дикостью. Сами пишут законы, сами нарушают. Я перестал уважать Томаса Барнеттона и начал бояться капитана пиратов, который без единой эмоции на лице наблюдал добрых две минуты за борющемся за жизнь Хэттуэем, и приказал сбросить его тело в море, словно ничего не произошло. Так, обычные будни пирата. Пятнадцать человек на сундук мертвеца. В этот вечер я пил столько рому, сколько никогда до этого в свой жизни, и нашел единственный плюс в этом дрянном напитке: он был настолько крепок, что я опьянел без особых усилий. Йо-хо-хо, и бутылка рому!