Не все то золото, что блестит

— Уже три дня здесь стоим, — скептически подняв брови, заметил Томас, глядя с корабля на землю. — Можем простоять еще столько же и втрое больше, если туда не спущусь я, — раздраженно отклинулся я, наблюдая за тем, как очередная экспедиция в виде, несомненно, обученных тонкостям навигаторского дела пиратов стремится покинуть судно на поиски сокровищ… о местоположении которых я мог только догадываться, если честно, но это им знать вовсе не обязательно. — Это опасно. Мои люди говорят, там полно всякой живности, капканов и мин. — Я демонстративно фыркнул. — Может, я и не пират, зато ничуть не хуже справляюсь с трудностями. Ты ошибочно принимаешь кладоискателей за баснописцев, мы способны и на физическую работу. — Томас покачал головой, опираясь на борт. — Я принимаю тебя за лицедея — всех вас, если угодно. «Но тебя в особенности» — говорил его взгляд. Притворщик с головы до пят. Чужое имя. Чужие мечты. Чужая кровать по ночам. Чужой хлеб за столом. — Как здорово, что мы разобрались, кто есть кто, правда, джентльмен удачи»? — желчно отозвался я, сцепив руки на груди. — Верно, — кивнул он, задумчиво пялясь на матросов, и отодвинул меня, чтобы не закрывал обзор. Моему возмущению не было предела. Что он себе позволяет? — Знаешь, что, Барнеттон? — Я ткнул пальцем ему в грудь; его улыбающиеся глаза нагло уставились на меня. — Что, Карлайл? — Ты спишь на полу, вот что. — Я развернулся на носках и зашагал к штурвалу. Я уже давно перетащил все свои карты на улицу, потому что мы уже три дня кряду висели в воздухе, дожидаясь удачных результатов раскопок. Вернее, погружений — в воду. Я не мог рассчитать все с ювелирной точностью, а самозабвенно полагаться на сомнительные данные, коими меня пичкали работнички Томаса, было глупо. Я порывался спуститься вниз сам, но двое человек уже погибли, и Барнеттон официально наградил эту миссию прилагательным «опасная», чем, однако, не отвадил мое любопытство. Сотый и тысячный раз я пересматривал карту, но она ничего не значила, если я не обладал достоверной картиной происходящего. Я спущусь туда — пусть втайне от капитана пиратов, но спущусь. Ни одна сила не способна удержать на месте искателя приключений, который подобрался уже совсем близко, — все равно что дразнить разъяренную собаку куском сочного сырого мяса. — Думал пройти мимо меня? — Я чертыхнулся и поднял голову вверх; на одной из рей сидел Барнеттон собственной персоной и болтал ногами, всматриваясь в непроглядную ночную тьму. Как, скажите на милость, стало возможным обнаружения такого бесшумного меня? (Да еще и заглушенного звуками волн, между прочим). — Вроде того, — кивнул я и перелез через борт. Назад пути не было, и я, ухватившись за веревку, полетел вниз, изо всех сил стараясь не жмуриться. Прошла пара-тройка минут, и рядом со мной на песок спустилась увесистая туша. Томас схватил меня за локоть и возмущенно зашипел: — Только не говори мне, что настолько глуп, чтобы соваться в воду ночью. — Я закатил глаза, но было слишком темно, чтобы он это заметил. — Думал подождать, пора рассветет, — признался я; Барнеттон тяжело вздохнул. — Я могу приковать тебя цепями к кровати, и ты никуда не уйдешь. — Я хмыкнул. — Только попробуй, и, когда я найду сокровища, тебе не достанется и вшивого медяка. — Томас рассмеялся, ослабляя хватку. — За какие грехи тебя прислали по мою душу? — устало спросил он. — Дай угадаю. Разбой? Убийства? Совратительства? — Парень вздохнул. — Тебя послушать, так я просто какое-то чудовище. — Тебя послушать, так я неотесанный мальчишка с распирающим нутро Либидо. — Томас осторожно дотронулся своей шершавой ручищей до моей щеки. — Умный не по годам неотесанный мальчишка с распирающим нутро Либидо, который… — Он опустил глаза и замолчал, уперев взгляд себе под ноги. — Который — что? — поторопил я, ощущая, что его ладонь больше меня не касается. — Мы отправимся на рассвете, вместе. — Он поцеловал меня в лоб и сказал, что нужно вернуться на борт. Я хотел устроить разбор полетов, но был слишком уставшим, чтобы ссориться и выяснять отношения. Какой в этом смысл, если, стоит нам добыть желанные сокровища, мы разбежимся как в море корабли? Я вернусь в Этальду, к сестре, попрошу у нее прощения за все и буду дальше искать новые способы медленно и приятно убивать себя. Томас… продолжит свою сомнительную с точки зрения безопасности пиратскую деятельность, на его веку будет еще сотня-другая портовых шлюх… а пока я был его — какой там? — не важно. Мы не были друг у друга первыми и вряд ли будем последними. Если, конечно, завтра нас не постигнет участь большинства охотников за легкими деньгами. Томас разбудил меня очень рано: солнце едва успело встать. Мы на скорую руку перекусили хлебом с сыром и кокосами (я отказывался целоваться с ним, сделавшим хотя бы глоток паршивого рома) и спустились вниз по канату, как делали это всего несколько часов назад. Я не боялся ни глубины, ни того, что там ожидает. Моей целью было найти золото, а над целью Томаса я заставил себя поломать голову. Он вел себя ужасно, словно был моей матушкой. Проверял каждый валун и подозрительную корягу — так что в конце концов я утомился и просто уплыл от него подальше, наслаждаясь беззаконьем: навалять в морских просторах он мне не может, а на берегу я разберусь с его претензиями на раз-два. Мы заплыли очень далеко — дальше, чем, по моим предположениям, могло находиться затонувшее судно, но все-таки не так сильно, чтобы начать паниковать… а потом мы преодолели еще порядка двух километров, и я потерялся окончательно. Спустя пятнадцать минут блужданий мы наткнулись на огромную пещеру, но она была пуста. А на обратом пути, по иронии судьбы, моя нога зацепилась за массивную цепь, заваленную толстым слоем песка и камнями, — цепь от затонувшего корабля. Сокровища Флор де Мар. Безбедственное существование до конца дней. До конца вообще всех дней — не только моих. Слава, почет, уважение. Расход с Томасом. Еще никогда я не был так необычайно счастлив и несчастен одновременно. Зияющая дыра, черт знает откуда образовавшаяся внутри, ныла и ныла, и какая-то, я уверен, совсем убогая часть меня, была ужасно не рада тому факту, что сокровища оказались найдены, но… Я улыбался и строил великие планы. И жизнь продолжалась. … Томас сказал, он всегда был хулиганом. Задирал соседских мальчишек, гоняющихся за кошками, дергал девчонок за косички, выпрашивал их ленточки, а затем бессовестно терял, и одним летним утром проснулся и понял, что рожден стать чем-то большим, чем замухрышка в школьном пиджаке на два размера больше, чем его нынешний обладатель. Я ответил, что не считаю его хулиганом, и он снова засмеялся. — Но я ведь пират и, значит, хулиган, — удивился парень, расчесывая мои волосы. Мы сидели у штурвала и грелись на солнце; команда Барнеттона не обращала на нас никакого внимания, занимаясь своими делами. — Да, ты истинный капитан, — согласился я, млея в его руках. — Ты защищал свою команду — я ведь видел все там, в битве. — Я содрогался каждый раз, вспоминая об этом. — Но хулиганство — это услада для детей. Пираты — разбойники. — Джентльмены удачи, — жеманно поправил меня Томас, и мы оба рассмеялись. — Ты считаешь меня плохим? — вдруг тихо спросил он. — Я многих убил. — Твоя коллекция — такое не забывается, — улыбнулся я. — Не знаю, Том, может, ты плохой, может, и хороший. — Я пожал плечами. — Какая разница? Ты — это ты, и мое мнение ничего не изменит. — Барнеттон молчал и не отвечал, а я не мог видеть его лица и понять, как он относится к тому, что я говорю. — Мне бы просто, знаешь, — он прочистил горло, — не хотелось бы быть плохим парнем… в твоем списке. — Я облизал пересохшие губы. — В моем списке ты будешь самым худшим. — Он удовлетворенно хмыкнул. — А я? Каким я буду в твоем списке? — Тысячным? — Я сдержанно кивнул. Значит, тысячным. — Эй, я же пошутил, — неожиданно мягким голосом сказал Томас, целуя меня в висок. — Ты всегда будешь первым. — Мне не нравится слово «первый», — нахмурился я. — Хочу быть «единственным». — Как скажешь. — Том, ты… — Я чуть помолчал, не зная, как осторожно затронуть деликатную тему. — Когда мы были там, внизу, ты начинал говорить, что я… Ну, помнишь, — «умный мальчишка <…> который…» — который — что? — Барнеттон отложил расческу в сторону и отодвинулся в сторону; я освободился от его объятий, и теперь наши лица были друг напротив друга. — Уилл… — Билл, зови меня Билл, — резко перебил его я, инстинктивно сжимая руки в кулаки; Томас накрыл их ладонями. — Билл, послушай, все это здорово, но не вечно, так? — Я кивнул. — В общем, не рассчитывай ни на что, ладно? Ты слишком хорош для меня, а я… Я запятнан, мои руки в крови других людей… не всегда виновных людей, и ты не сможешь жить со мной и еще с несколькими сотнями призраков у меня за спиной. — Я все кивал и кивал, делая вид, что старательно слушаю, но на самом деле силился не позволить себе заплакать. — Ты недооцениваешь себя, Томас, — хриплым голосом возразил я. Как же больно ты мне делаешь, ублюдок, что мне сказать такого, чтобы страдал не я один? — Нет, это просто ты видишь в людях только хорошее. Чистейшая правда. И что я умудрился углядеть в тебе? Надо было продолжать трахаться с коком… Ах, его же убили. Какая жалость. — Я хочу, чтобы ты назвал имена всех погибших членов моей команды. Сделай это… для меня. — Томас опустил голову, смотря куда-то сквозь наши успевшие сплестись пальцы. — Хорошо, я сделаю. Взамен ты возьмешь один из моих кораблей и вернешься в Этальду. — Я кивнул. Мой долг не останется неуплаченным, Томас Барнеттон, я обещаю. … — Я привык думать, что пират значит «разбойник», — да что там, мы все привыкли. Но недавно мы сами убедились, не нужно… не нужно убивать и охотиться на тех, кто беззащитен. Они могут быть столь же преданны, как лучшие из нас. — Я смущенно улыбнулся, наблюдая за тем, как Томас, зацепившись одной рукой за мачту, другой сопровождает свою речь бурной жестикуляцией. — Отныне и во веки веков я обязуюсь нападать лишь на наших врагов и избегать встреч с мирными суднами. Я призываю вас оставаться столь же беспощадными к врагу и милостивыми к другу, преданными своим братьям и не терпящими измены. Я провозглашаю вас моими братьями, моей семьей! Ответом капитану пиратов послужил боевой клич сотен моряков, обнаживших свои сабли в знак верности и уважения. Я стоял, не в силах пошевельнуться, и наслаждался видом широко улыбающегося Томаса, счастливого, как никогда прежде, и обретшего семью, которую заслужил. — Я должен увидеться с отцом, — сказал мне Томас сорок минут спустя, когда все приготовления уже были закончены и мне оставалось только перейти с «Золотого дьявола» на «Холодный ветер». — Из мальчика, которого он растил честным и благородным, вырос совсем иной мужчина. Он никогда не одобрял моих… похождений и сам отправился в дом престарелых, лишь бы быть подальше от меня. — Я покачал головой, не зная, что сказать. — Мне жаль теперь, что я не остановил его. — Никогда и ни о чем не жалей, — тихо сказал я, беря его за руку. — Еще ведь не поздно все исправить. — Попутного ветра тебе, девочка. — Он поцеловал меня в щеку и, засунув руку в карман, извлек оттуда небольшой кулон из оникса, продетый через веревку средней толщины. — Не забывай меня, Билл. Это уж вряд ли. — Ты хороший человек, Томас, — для меня.