Хрустальные слезы

Наташа не знала,что делать - и прежде всего, с собой. Она готова была любить, не требуя ничего взамен. Все, что ей было нужно - это просто быть рядом, слышать его голос, знать,что он счастлив и с ним все хорошо. И как проще было бы это, если бы цесаревич не отвечал ей взаимностью. Но каждый день ловить на себе его взгляды, чувствовать,что он к ней не переменился - и делать вид, что ей все равно означало мучить и его,и себя. Да только что она могла изменить?... Она даже начинала завидовать Ольге,которая умела жить счастливым "сегодня", не думая о том, что за него придется заплатить мучительным "завтра"... Она, Наташа, так не умеет. Запутанный клубок... Каждую ночь Наташа тихо плакала в подушку. И каждое утро изводила килограммы пудры, чтобы скрыть это. Она тенью бродила по дворцу, рассеянная, безразличная ко всему. Каждый же раз, оказываясь среди людей, она старалась быть если не веселой, то, по крайней мере, не выказывать себя - истинную. Но это плохо получалось. Она никогда не умела притворяться. Вот и сейчас она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, погруженная в свои мысли. Фрейлины болтали о чем-то, окружив веселой стайкой императрицу. Она боится выйти за рамки, потому что знает - потом будет еще больнее. Но сама мысль о том,что ей все-таки придется покинуть дворец, и довольно скоро, заставляет сердце неметь от боли. А может, стоило бы рискнуть? Насладиться моментом, а дальше... да гори оно все синим пламенем! Нет. Нет. Нет. Она не имеет права играть чужими чувствами. Она слишком хорошо знает, как больно рвать сердце на куски, чтобы собственноручно сотворить это с другими. С Марией. С Александром... Испытания даются нам в наказание, либо же для укрепления духа... Так за что же ей это? И может ли любовь быть наказанием?... Да и можно ли назвать ее чувство к цесаревичу любовью? Влюбленные должны быть счастливыми, должны парить над землей, совершать во имя своей любви подвиги, сворачивать горы, а она... Она только страдает. И делает больно другим. Наташа глубоко вздохнула,пытаясь привести мысли в порядок, и неожиданно осознала, что в комнате стало тихо. Она удивленно подняла глаза, и увидела, что, кроме нее и Александры Федоровны в комнате никого нет. Императрица поймала ее взгляд и чуть улыбнулась. - Я отослала всех... мне нужно поговорить с вами, милая... - О... чем? - растерялась и испугалась Наташа. - Сядьте, Натали... - императрица указала на кресло напротив себя. Наташа повиновалась. - Вы так совсем изведете себя, дорогая моя... Я ведь вижу, как вы мучаетесь... - тихо начала Александра Федоровна, - И я хочу дать вам совет - уезжайте, пока не стало слишком поздно... - Уехать... - эхом повторила Наташа. Возможно, это было бы выходом. Возможно, что, не видя его постоянно, ей было бы проще его забыть. Что, вернувшись ко двору, она совершила страшную ошибку, но... Какой у нее был выбор? Там, на небесах, все решили за нее... - Натали... - подбирая слова, начала императрица, - Я боюсь за вас... Я слишком хорошо знаю своего сына... он легкомысленен, и... влюбчив. Вспомните вашу подругу, Ольгу Калиновскую... Наташа грустно улыбнулась. Знала бы императрица, сколько всего она передумала за эти дни! И самой страшной мыслью была именно эта - что для Александра она может оказаться просто очередным увлечением... Но каждый раз она находила этому отрицания, и хоть немного успокаивалась... - Ваше Величество... - тихо, но решительно начала она, но договорить ей не дали. - Так будет лучше... и в первую очередь - для вас. Вы ведь должны понимать, что цесаревич никогда не сможет быть с вами. - Я понимаю, - совсем тихо отозвалась Наташа. - Так не бередите свою душу - уезжайте, постарайтесь забыть его... - Ваше Величество! - сдавленно вскрикнула Наташа, чувствуя подступающие к горлу слезы, - Если вы боитесь... я никогда не... - она вздрогнула, вся как-то сжалась, и - неожиданно заплакала, уткнувшись лицом в плечо императрице. Заплакала тихо и жалобно, как ребенок, потерявшийся в чужом городе. И - самое странное, хотя в тот момент Наташе это показалось совершенно естественным - императрица не оттолкнула ее, не отчитала за дерзость, а лишь осторожно прижала к себе, пробормотав негромко: - Бедная девочка... как же ты себя измучила...