Хрустальные слезы

Княгиня Елена Андреевна Репнина отчаянно скучала. Что за глупость получилась, в самом деле! Она приехала в Россию после почти трехмесячной разлуки с родными и любимыми, а те, как назло, все сейчас в Петербурге и никак не могут отлучиться со службы. Вот напасть-то, что вся жизнь высшего света сосредоточена в городе с таким ужасным климатом! Из-за русского климата, собственно, княгине и приходилось проводить большую часть года, путешествуя по теплой Европе. И эти путешествия были в радость, пока были маленькими Миша и Наташа, сопровождавшие ее, но ездить "по заграницам" в одиночку было совсем неинтересно. Правда, муж все время собирается подать в отставку, чтобы уж совсем не расставаться с нею, но Елена Андреевна лишь усмехается, слушая про это. Она прекрасно знает, что значит служба для ее дорогого Александра Евгеньевича... И вот, вернувшись на Родину, ей снова приходится прозябать в имении в одиночестве!Что за наказание! Княгиня уже почти решилась махнуть рукой на все рекомендации докторов и поехать в Петербург, как вдруг ей пришло приглашение на вечер от соседки, графини Веры Сергеевны Ясеневой. Графиня была ее старой подругой, и не приехать на ее вечер было бы просто невежливо. Вздохнув, Репнина-старшая решилась отложить свое предприятие еще на один день. И вот теперь она сидит в роскошной гостиной Веры Сергеевны и пытается участвовать в беседе о политике, затеянной каким-то отставным придворным сановником с презабавной фамилией Бибиков. Разговор ей ни капли не интересен, но что поделать? Все-таки не выдержав скучнейшего разговора, Елена Андреевна решила сменить кружок под предлогом того, что желает расспросить о чем-то графиню Ясеневу, и, извинившись, направилась к подруге. - Что, Ленушка, заскучала? - с улыбкой шепнула ей Вера Сергеевна. Елена Андреевна уже собралась ответить, но случайно услышанные слова заставили ее замереть. - Их сиятельство княгиня Репнина изволили нас покинуть. Мы им неприятны. - Да что ей о чужой политике слушать? Репнины сами скоро страной править будут! Вот княгиня и брезгует нашим обществом... Как же! Думает,ей скоро император ручки целовать будет, - с откровенной издевкой добавил кто-то. - Это каким же образом? - А неужто не слышали? Младшая Репнина, Наталья - любовница цесаревича! В гостиной стало тихо. По крайней мере, так показалось Елене Андреевне. Что-то больно кольнуло ее в области сердца, стало трудно дышать. Боясь упасть, она ухватилась рукой за подлокотник кресла, но это казалось напрасно. Ноги подкосились, и она упала на пол. - Воды! - вскрикнула испуганно Вера Сергеевна, - Кто-нибудь! Елене Андреевне дурно... Мягкие майские сумерки накрыли Петербург, и, как всегда, с их приходом и началась главная жизнь. В театрах играли оркестры и увлеченно хлопали лучшим актерам. Кружились в вальсе и мазурке на балах прелестные дамы с бравыми кавалерами. Проигрывались целые состояния за карточными столами... И только в Зимнем дворце, как ни странно, в этот вечер было тихо. Весь двор, в том числе и императорская семья, отправились на бал в Михайловский... Цесаревич Александр и юная фрейлина Наташа Репнина, уютно устроившись в его кабинете, наслаждались редкостной минутой тишины и одиночества. - Завтра я уеду, - теребя пальцы его руки, говорила Наташа. - Куда же это? - насторожился Александр. По-хорошему, в этот час ему полагалось заниматься государственными делами - разбирать важные бумаги и отвечать на письма. Но какие уж тут дела, когда Наташа, так редко, еще реже, чем он сам, имеющая возможность вырваться со службы, а главное - из-под вечного надзора двора, рядом? - В имение... Мамаn вернулась из Италии. Я так ждала ее! Так соскучилась! - Но зачем же тебе уезжать? - недоуменно покачал головой Александр, - Княгиня прекрасно может навестить тебя и здесь... - Мамаn петербургский климат вреден, а теплая погода все никак не установится, - с сожалением сказала Наташа, - Поэтому сейчас она в нашем южном имении, там ей все-таки получше... Это совсем ненадолго, - умоляюще добавила она, как будто была в чем-то перед ним виновата. - Не оправдывайся, глупенькая... Я прекрасно все понимаю, - вздохнул цесаревич, все-таки беря со стола какой-то документ и пытаясь вникнуть в смысл, - Боже, какая чушь! - А что там? - Прошение о помощи в судебных тяжбах неких господ Неволина и Грабецкого. Представь, дед одного отдал в залог другому кое-какие свои имения, и не выкупил. А теперь этот Грабецкой - спустя почти полвека! - требует возврата имений, потому как дед был признан сумасшедшим, и, следовательно, сделка была совершена незаконно, и т. д., и т. п... Как думаешь, а не приказать ли отрубить обоим головы, чтоб не повадно было впредь отвлекать наследника престола от важных государственных дел,а? Наташа засмеялась. - Ну, если "важные дела" - это бессмысленная болтовня с придворными фрейлинами, то, пожалуй, ты имеешь на это право... - Мадемуазель! Ваши намеки оскорбительны! - возмутился Александр, - О каких таких многочисленных фрейлинах вы говорите? Насколько мне известно, сердце наследника занято только одной девушкой на всем белом свете. Или вы обладаете иными сведениями? Наташа хохотала уже в голос. Словесные перепалки начались у них с первой минуты знакомства, и не надоели до сих пор. - Хотя да, если задуматься, то их много, - входя во вкус, разглагольствовал Александр, вставая и принимаясь расхаживать по комнате, - Наташа, Наташенька, Натали... - Вот видите, какой повеса этот цесаревич, - с укором отозвалась Наташа, - А вы еще смели его защищать! - Но каждую из них он любит исключительно пылко и нежно! - уверил ее Александр, картинно взмахивая руками, - Надеюсь, за это мы можем простить ему его донжуанство? - Только если он пообещает скучать, когда они уедут, - со смехом в голосе и серьезностью в глазах сказала Наташа. - О! Он торжественно клянется в этом! - цесаревич прижал руку к груди, и вдруг, словно что-то почувствовав, отбросил насмешку, торопливо шагнул к Наташе, обнял и притянул к себе, - Возвращайся скорее. Пожалуйста. Я тебя прошу. - Я люблю тебя, - очень тихо сказала Наташа. Они не знали, что видятся в последний раз. Но, прощаясь, Александр долго не хотел выпускать ее руку, а она смотрела на него, смотрела, словно не в силах оторваться. Не глядя вручив мантильку встречавшему ее привратнику, Наташа спешно обняла нянюшку, смело выступившую вперед толпы слуг, вышедших встречать барышню. - Голубка моя, деточка ненаглядная, - причитала Прасковья, крепко обнимая свою воспитанницу, - Какая же ты стала... красавица настоящая... - Ну, не выдумывай, я ни капельки не изменилась, - со смехом отозвалась Наташа, - Мы не виделись всего каких-то два или три месяца... Не плачь...-она неожиданно замолчала, вспомнив: - Прасковьюшка, а почему у ворот стоит экипаж доктора Шварца? Что случилось? - Барышня... княгиня, матушка наша, захворали... - и Прасковья снова, непонятно от чего залилась слезами. - Ну, что, Прасковьюшка? Что с мамой? - нетерпеливо и испуганно спрашивала Наташа. - Лучше ей уже, Наточка, лучше, - с беспокойством шептала Прасковья, приглаживая ее волосы, - Ох, голубушка, барыня-то наша... - Что? Что? - переспрашивала она, уже почти сердясь на то, что няня не может так скоро и ясно, как того хотелось бы Наташе, рассказать о материном состоянии. - Удар с княгинюшкой случился, удар сердечный, она и всегда-то слаба сердцем была, а тут... - Что? Что такое? - повторяла напуганная Наташа. - Уж и не знаю, золотко мое, поехала барыня наша давеча на вечер к соседям, к Ясеневым, и там что-то произошло... привезли ее, матушку, а она белая, как полотно, и все просила, чтоб тебя известили, чтобы ты к ней приехала... Не дослушав, Наташа вывернулась из обьятий Прасковьи и бросилась к комнатам матери. Все эти залы, гостиные, переходы, что пришлось преодолеть, казались просто бесконечными, но наконец... У дверей материнской спальни она почти налетела на семейного доктора Шварца. - День добрый, Наталья Александровна, - несколько обескураженно поприветствовал ее он. - Добрый день, Иван Кузьмич, - рассеянно отозвалась Наташа, - Как мама? Сказали, ей лучше... К ней можно? Иван Кузьмич не стал отвечать, ограничившись кивком, из чего Наташа заключила, что он предпочел бы ее не пускать. Но все-таки он отошел от дверей, давая ей возможность пройти. Она повернула ручку и, осторожно притворив за собой дверь, вошла в комнату. Пожилая горничная суетилась у кровати больной, обтирая ей лицо спиртом. Глаза Елены Андреевны были прикрыты, но, услышав шаги,она чуть повернула голову. На лице появилось некое подобие улыбки. - Мама... - растерянно пробормотала Наташа. - Наточка... я так тебя ждала... - Что произошло? Мне ничего не обьяснили... - говорила Наташа, опускаясь на колени возле кровати и вглядываясь в осунувшееся лицо матери, словно постаревшее на несколько лет, бледность которого еще больше подчеркивали кружева чепца и белоснежные шелка подушек. Как не похожа она была на всегда веселую, жизнерадостную женщину,которой Наташа привыкла ее видеть! - Дуняша, выйди, - слабым голосом распорядилась Елена Андреевна. Горничная кивнула и торопливо исчезла из комнаты. - Наташа... я хотела с тобой поговорить... - О чем? - встревоженно выговорила Наташа. - Я слышала... конечно, свет охоч до выдумывания сплетен, и все-таки мне хотелось бы знать... - она замялась. Наташа похолодела. Неужели... Но ведь они были так осторожны! Конечно,наивно было бы полагать, что о придворных воможно укрыть хоть что-то, но она не предполагала, что уже даже здесь, в деревне, известно об их отношениях... - О чем, маменька? - дрогнувшим голосом спросила она, про себя молясь, чтобы вопрос был о другом,о чем угодно. А может, стоит ей все рассказать? Она никогда не таилась от матери... до этих пор. - Видишь ли... - подбирая слова, а на самом деле просто оттягивая момент, когда Наташе придется отвечать - ибо материнское сердце догадалось обо всем и без слов, и все-таки княгиня боялась услышать правду, - В свете ходят слухи о твоих... особенных отношениях с цесаревичем... Я хотела бы знать... - Правда ли это? Правда, - почти без голоса, одними губами сказала Наташа. Но мать услышала. Защемило сердце, как тисками сжало легкие. Княгиня глубоко вдохнула и не смогла выдохнуть. - Мама! Мама, прости! - испуганно вскрикнула Наташа, - Позвать доктора?... - Не... надо... - еле слышно прошептала Елена Андреевна, - Не надо... Она чуть прикрыла глаза, собираясь с силами. Испуганная Наташа шептала безнадежно: "Мама... прости меня... прости..." и прижимала к груди тонкую, почти безжизненную руку матери. Прошла, кажется, вечность, прежде чем княгиня снова заговорила. - Наташа... Девочка моя маленькая... как же так получилось? Ее голос был почти спокоен. Наташа в очередной раз подивилась самообладанию матери. Уж чего-чего, а этого она точно от нее не унаследовала... - Я не знаю, - снова почти без голоса сказала она, и зачем-то добавила: - Мама, я не виновата... - Ты его любишь, - уже чуть тверже сказала княгиня, и непонятно было, спрашивает она или утверждает. - Люблю. - сказала Наташа, чуть помедлив. - Господи, Наташа... - мать с усилием подняла тонкую руку и коснулась ее щеки. Наташа сжала ее тонкие пальцы, - Бедная моя малышка... - и вдруг чуть улыбнулась: - А знаешь... наверное, влюбляться в Александров - это наш семейный крест... Наташа растерялась. Чего угодно она ожидала, но не этого. И тут же одернула себя - чего еще можно было ожидать от мамы, от дорогой, милой мамочки.которая понимала всю ее жизнь, все ее беды и радости, начиная от детских обид и ссор с братом и оканчивая размолвкой с Долгоруким? Поняла и на этот раз... - Я боялась... я так боялась сказать, - сказала она, опуская голову, - Я думала... - Наташа... все-таки ты еще ребенок...Человек не может быть повинен в своих чувствах. Это стихия, которой почти невозможно управлять. Было видно, что Елене Андреевне очень трудно говорить все это. Она была искренна, она не хотела обвинять свою дочь, и без того настрадавшуюся, и все-таки - как она могла одобрить то, что ломало ее девочке жизнь?... Но Наташе было необходимо утешение, и, забыв про себя, княгиня жалела свою крошку, которой просто больше не на кого было надеяться, кроме матери. А Наташа чувствовала это и интуитивно пыталась оправдаться, оправдаться впервые в жизни, потому что чувствовала себя безумно виноватой и за то, что все это с матерью случилось по ее вине, и за то, чем Елена Андреевна не знала - за Марию, за Александра... - Я не хотела позорить семью, и я... - Любви нельзя стыдиться, это грех, - едва заметно качнула головой Елена Андреевна,-А что до сплетен... я уверена.что моя девочка не совершила ничего предосудительного, и не запятнала свою честь. И я верю ей больше, чем всему обществу, вместе взятому. Наташа уткнулась лицом в ее плечо и заплакала то ли от боли, то ли от облегчения.