Хрустальные слезы

      Обеспокоенный письмом матери, Михаил поспешил подать прошение об отлучке. Ему повезло - и уже на следующий день он смог покинуть Петербург и отправиться в поместье... Наскоро поздоровавшись с матерью, он поспешил к сестре, постучал и, не услышав ответа, толкнул дверь. Увиденное поразило его.       Вечерело. Комнату освещало лишь почти уже скрывшееся солнце. Брошенная растрепанная книга на смятом покрывале разобранной постели.       Сестра, в рубашке, закутавшись в шаль, сидела у окна.       - Наташенька… - растерянно пробормотал Михаил. Наташа обернулась к нему. Лицо ее на миг просветлело - только на миг.       - Миша? Ты приехал? Наконец-то.       Она похудела, осунулась. И без того большие глаза казались просто огромными на бледном, будто прозрачном лице, темные кудри в беспорядке разбросаны по спине. От прежней озорной и бойкой девушки, красавицы, никогда не унывающей и не теряющей присутствия духа, осталась только жалкая тень.       - Наташа... Наташа, Господи, да что такое... - он торопливо обнял ее, прижал к себе, затем опустился рядом с ней на колени,- Что случилось, маленькая?       - Ничего... - она слабо качнула головой, глядя куда-то мимо лица брата. Помолчав, все-таки сказала полуправду: - Я удалилась от двора. Здесь скучно, знаешь…       - Да нет, я ведь не о том... - он осекся, - Наташа...       - Да...       - Но я же думал... – сбиваясь, заговорил ошарашенный Миша, - Мне казалось, что это все... так... Назло Андрею, несерьезно, и ты...       - И я... Мишка, я его люблю. - виновато сказала Наташа, опуская глаза. Сказала просто, словно признаваясь в том, что сломала любимую братову игрушку или съела его пирожное.       Некоторое время они сидели в тишине. Уткнувшись сестре в колени, Миша боялся поднять глаза и снова увидеть то, что стало с его веселой и беззаботной девочкой. Наташа рассеянно гладила его мягкие волосы.        - Ты знаешь, я слабая, - неожиданно нарушила молчание она, - Я всегда думала, что я сильная, со всем справлюсь, а вот тут оказалось, что не могу. Странно так.       - Независимая ты моя... - с болью прошептал Михаил, - Наташка, да что же так все так может быть?       - Не знаю, Мишка... А только сил у меня нет больше. Понимаешь?... Знаешь, я, помнится, проходила как-то, еще в начале лета, по мостку над старым прудом - помнишь, мы играли там в детстве? Я ступала по бревнышкам и смотрела в воду. И вспоминала Прасковьины сказки, что русалки - это девушки-утопленницы, что не смогли они больше терпеть эту земную муку, бросились в воду.. И думала - а может, это мой путь? Вода была такая чистая, нежно-голубая, как шелк на мамином платье... - голос Наташи стал напевным, замутненными глазами она смотрела куда-то вдаль, она была словно не здесь, - Я смотрела на нее и все не могла глаз отвести. Ведь так легко - чуть-чуть сильнее наклониться через перильца…       - Хватит! - не выдержал Михаил. Резко встал, сжал виски пальцами, - Наташа-Наташа, что же он с тобой сделал?!       - Я сама во всем виновна. Я одна, - почти неслышно отозвалась Наташа. Но облик ее потерял ту неземную и страшную красоту, что так напугала Михаила всего минуту назад, и он вздохнул с некоторым облегчением.       - Вот что, - он глубоко вздохнул, - Ты сойдешь с ума взаперти. Хочешь ты того или нет, но я не позволю тебе погибнуть. Степанида!       В дверь немедленно просунулась остренькая мордочка девушки Стеши, которая, конечно, подслушивала - а как же иначе, если речь идет о любимой барышне?       - Что прикажете, Михаил Александрович?       - Одень барышню, да потеплее, холодает.       - Да нешто гулять поедете? - глаза у Стеши загорелись. Еще бы! Больше месяца никто не мог ничего поделать с затворницей, чтоб хоть к чаю спустилась, а приехал молодой барин - и нате-здрасьте, везет на прогулку!       - Поедем. Да только не в карете.       - Верхом? - ахнула Стеша непроизвольно.       - Мишка... - слабо возразила было Наташа.       - Стеша, чтоб как можно скорее барышня была готова. Все поняла?       - Все, все, барин, все! - счастливо воскликнула Стеша и, не теряя времени, бросилась к успевшим покрыться пылью Наташиным сундуками и шкафам.       - Отлично. - Михаил быстро вышел из комнаты, собираясь лично проследить, как будут седлать коней.       - Вы у меня такая красавица будете, что прям хоть к амператору самому на том коне и вьехать! - болтала Стеша, бережно перебирая спутанные Наташины кудри.       - Да, там меня не ждут... - тихо улыбнулась Наташа, - Прямо в Зимний...       - А то как же ж! - согласилась ни о чем не подозревавшая Стеша, - Это правильно барин делает, а то неровён час - зачахнете, аки цветочек осенью…       - Так осень же, как раз ко времени, - заметила Наташа.       Она не верила в затею брата, не верила, что что-то может ей помочь, не хотела никуда идти и тревожить и без того больную душу, она только-только нашла какое-то равновесие в своем затворничестве... Но сопротивляться у нее просто не было сил.       А горничная, не переставая болтать глупости обо всем на свете, меж тем умывала ее, как ребенка, закалывала волосы черепаховым гребнем, натягивала перчатки на безвольные руки и пыталась решить, какая амазонка лучше - голубая, привезенная из самого Парижу, или красная, пошитая недавно, в Перербурге...       Наконец Наташа была готова. Буквально под руки Стеша вывела ее из комнаты. Вся прислуга хотела поглазеть на это, хотя упорно делала вид, что страшно занята. Печнику Филимону вдруг срочно понадобилось затопить камин в главной гостиной, кухарка Дарьюшка старательно угощала пирожками мальчишек с конюшни, а уж о многочисленных прачках и горничных и говорить нечего - они метались по всему дому, словно где-то случился пожар.       Наташа не могла не улыбнуться этому переполоху. Надо же! Отчего им есть до нее дело?       Она шагнула за порог, и голова закружилась от морозного сентябрьского воздуха. Кто-то подхватил ее за руки, чтоб не упала, но она отстранилась. Каким огромным показался ей этот маленький дворик после стольких дней, проведенных в четырех стенах!       Михаил подвел коней - своего красавца-Арапа и нежную Наташину Афину.       - Барышня себя плохо чувствует... Может, не стоит? – робко попробовала было возразить старая нянюшка Прасковья, но Михаил ее даже не услышал.       Наташа отняла руку у Стеши и медленно подошла к Афине. Кобыла заржала негромко, почувствовав хозяйку.       - Соскучилась, моя хорошая... - Наташа осторожно обняла ее за шею, прижалась виском к лошадиной морде, - Сколько тебя не выводили? Ты прости меня, глупую... Брат помог ей взобраться в седло, вскочил сам. Оглянулся на сестру, ободряюще подмигнул.       - Вперед! - пришпорил коня, и погнал к заранее распахнутым настежь воротам. Наташа помедлила немного. Руки, сжимавшие поводья, дрожали. Она сжала пальцы так крепко, как могла.       Обернулась.       Увидела белое от волнения лицо матери в окне второго этажа. Опустила голову. Сколько же боли она доставила им, родным, дорогим…       Она со всей силы натянула поводья и рванула вперед.       Холодный воздух ударил в лицо, перехватило дыхание, она захлебнулась, а впереди были необъятные степные просторы на много миль вперед...       Вот она - свобода.       Александр отложил документ, в суть которого он никак не мог вникнуть.Взял снова, перечитал. Необходимо было написать ответ, но получалось плохо. В голове были совсем другие мысли, очень далекие от государственных забот.

...

      Далеко-далеко - дворец, люди. Так далеко, что и словно нет ничего и никого - лишь они двое и этот старый охотничий домик, давно заброшенный.       Они не стали заходить внутрь, уселись на деревянном крыльце. -Солнце ясное встает над зеленым лугом, Дева нежна да прекрасна да в тоске по другу... "Где ты, милый мой, родимый, во каком краю ты? Жив еще, не погубили враги злы да люты? Помнишь ль ты меня еще, или забыл голубу? Помнишь ли, как называл миленькой да любой?..."       Это нянюшкина песня, - обьяснила Наташа на его удивленный взгляд, - Хорошая, правда?       - Правда, - согласился Александр, - Надо же, а я вот ни одной песни из детства не помню. Только стихи немца Гутнера, да и те плохо...       Наташа засмеялась.       - А хорошо мы сделали, что уехали, правда? Так тихо здесь... Простор. Солнышко светит, птички...       - Какое мне дело до солнца и птичек, если ты рядом? - он засмеялся. Провел рукой по ее щеке, по волосам. Почему-то лишней показалась ему эта нарядная прическа фрейлины Ее Величества. Он потянул ленточку, шпильки.       Наташа не стала сопротивляться, тряхнула головой. Золотисто-каштановые кудри рассыпались по плечам.       - Так куда лучше, - заметил он.       - Боюсь, двор с твоим мнением не согласится, - лукаво усмехнулась она.       - Не согласится с мнением наследника престола?! - возмутился Александр, - Они не посмеют! Решено! Как только мы вернемся во дворец, я велю издать указ, в котором всем фрейлинам велено будет под страхом смертной казни сжечь все эти заколки и шиньоны, и...       - Жестокий приказ! - не одобрила Наташа, - А как же толпы столичных куаферов? Чем они будут зарабатывать свой кусок хлеба?       - Да? - задумался Александр, - Как ни печально, но ты права... Что же делать? А впрочем... Какое мне дело до всех этих барышень? Пусть делают, что хотят. А ты...       - А я... - эхом отозвалась Наташа. Поднялась во весь рост и вдруг, раскинув руки, закружилась на месте, засмеялась звонко, нежная, напоенная солнцем. Легкое платье закружилось вместе с ней, глаза лучились совершенно безумным восторгом, и вся она была так необычайно хороша в тот момент, словно родилась в этом лесу, среди этих деревьев, дриада с запутавшимися в волосах солнечными лучами, - А я... Я буду тебя любить! Всегда буду! Слышишь? Веришь?...       - Верю, - очень тихо отозвался он.       Она услышала.       Остановилась.       - Я тебя всегда узнаю, - все так же тихо и серьезно продолжил он, - Веришь?       Медленными шагами Наташа поднялась на крыльцо, встала в дверном проеме, за его спиной.       - И не видя лица, узнаешь? - еле слышно спросила она.       - Узнаю.       - И не слыша голоса?       - Да.       Она накрыла его глаза своими легкими теплыми ладонями.       - Вот так?...

...

      ...Эти ладони были другие. Прохладные, как у тех, кто только что вернулся с мороза.       Он резко встал, обернулся.       Мария.       Откуда же ты, девочка? Почему никто не предупредил?...       Глаза ее светились счастьем, и в то же время в них - страх и ожидание.       Чего она хотела, эта испуганная малютка? Чего ждала от него?       Тепла. Тепла, и только.       Вот только что же ему делать?...       Она потянулась к нему, как росток к свету.       Он слабо улыбнулся. Не дрожи, глупенькая, все хорошо...