О ревности и рефлексиях

      - Евстигнеев, ты мне скажи, ты в кого такой мудак пошёл? Или это приобретенное?       Мирон резким рывком поднял с пола охреневающего от происходящего Ваню, который всё ещё пытался разогнать стайки евреев, пляшущих перед глазами после столкновения с прочной макушкой Фёдорова. В горле першило, в носу было щекотно, и вместо ответа он чихнул ещё раз и жалобно хлюпнул носом. Но именно сейчас никакие молящие мордашки на рэпера явно не действовали. Похоже, ни одно действие Рудбоя в данный момент на него бы не подействовало успокаивающе, даже если бы он бухнулся на колени и начал биться лбом о линолеум, распевая раскаяния на иврите.       - Какого хуя ты упёрся не пойми куда в одной футболке и не удосужился обратить внимания на свой блядский телефон?! Какого хуя я должен всю ночь гадать, не свалился ли ты в Неву, засмотревшись на туристов?! Или чем ты там занимался «гуляя по Питеру»?!       - Я…       - Нет, ты мне просто скажи – сложно было поднять чёртову трубку и сказать «Мирон, отъебись»? Или написать, что ты вообще-то живой? Пальцы от холода скукожились? Или мозги?!       - Я на него не смотрел. Прости. Я не думал, что ты будешь волноваться.       Ване было катастрофически не по себе. Фёдоров выглядел отвратно – под глазами круги, движения дерганные, а сигаретами и вискарём от него несло так, что его, пусть и не такой большой нос, отказывался воспринимать такое обилие «ароматов».       - Блять!       Мирон развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Ваня осел на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Чёрт. Вся постель пропахла таким знакомым горьким парфюмом и чем-то ещё, присущим только одному Миру. Нет, он точно не сможет заснуть. В голове зудело желание встать и пойти следом, но все тело ощущалось как неудачно приготовленное желе или вязкий абсолютно не транспортабельный студень. Волновался. Приятно, но дико получать в свои годы выговор за невинную отлучку. Свободные люди, в конце концов. Фёдоров ему не мамочка, чтобы устраивать сцены из-за не взятого телефона.       Евстигнеев закашлялся и, ощутив резкую нехватку кислорода, перевернулся на живот, встречаясь взглядом с бесшумно вошедшим Мироном.       - Чёрт! Ты просто ниндзя какой-то!       Фёдоров ничего не ответил, только недовольно поджал губы и подошел к лежбищу вплотную, уже нарочно не смотря Ване в глаза. В его руках было что-то не слишком аккуратно скомканное. Рудбой растерянно улыбнулся, не понимая, что происходит, и тут же ойкнул от неожиданности – за минуту его организм оснастили не очень-то осторожно впихнутым градусником, шерстяным пледом и толстенными носками, натянутыми прямо поверх обычных, хлопковых. У Мира явно были довольно скудные представления о необходимой помощи для внезапно заболевших. И всё это было проделано с каменным лицом и в полнейшей тишине. Чокнуться можно.       - Мирка… У нас в комнате температура 22 и меня не знобит… Я сдохну под этим богатством, – осторожно прокомментировал Ваня, высовывая нос из под колючего предмета обихода любой уважающей себя бабули.       Фёдоров слегка покраснел, на скулах заиграли желваки. Это было безумно забавно, но вообще-то больше безумно. Новые отношения что ли пробудили в Мире еврейскую матушку в самом рассвете сил.       - И мне правда жаль. Я не подумал и не следил за временем, – Ваня снова закашлялся, воспользовавшись этим как паузой для сбора мыслей во что-то убедительно-оправдывающее. – Тем более, ты был с Настей. Я совсем не ждал твоего звонка.       - Она уехала на такси. У нас разногласия, – Мирон вытащил градусник и закатил устало покрасневшие глаза, – 37 и 7. Пока не умираешь.       - Разве что от жары, – вякнул Ваня, расплываясь в улыбке. Чёрт, ему и вправду было невероятно жарко, но виной тому был даже не «комплект юного больного», а нечто другое, волной разливающиеся внутри и заставляющее сердце биться быстрее, а глаза сверкать ещё лихорадочней. Настя уехала, а Мир ждал его. Он сейчас здесь, а не с ней! Он волновался, заботился…       Глупая надежда, от которой невозможно избавиться. Трави её, игнорируй, убеждай себя, но чуть что – снова тут как тут и он снова тот влюбленный дурак, что впервые встретил малоизвестного рэпера, петербуржца с окраин Лондона, и пропал к чёртовой матери.       - Пропотеешь, быстрее выздоровеешь - народная мудрость, – буркнул Мирон, поправляя сползший плед и оценивающе оглядывая результат своих трудов, – ну, наверное. Спи давай.       - Аа. Ну тогда как пойдёшь на улицу – нарви подорожника, ладно?       - В жопу иди, Евстигнеев.       Ваня рассмеялся, но, провожая взглядом ссутулившуюся фигуру, добавил внезапно севшим голосом:       - Спокойной ночи, Мирка. Спасибо.       Фёдоров вышел молча.       Утро (а точнее поздний день) началось просто отлично. Ваня чувствовал себя отдохнувшим и практически здоровым. Он так устал, что и правда вырубился почти сразу, игнорируя душные шерстяные объятия, своим самочувствием доказав состоятельность «бабулиных методов».       Мирон, похоже, не ложился, потому что выглядел он как человек, которого заебало тотально всё. В момент «вплывания» довольного устройством мироздания (и Мира, в частности) Евстигнеева на кухню, он как раз вполголоса ругался с кем-то по телефону.       Ваня обеспокоенно поднял бровь и добавил к ней вторую, когда Фёдоров резко свернул явно находящийся в самом разгаре разговор.       - Мирка, что-то случилось?       - Не важно. Мне нужно будет отойти через пару часиков, ты как?       - Я отлично, правда. Спасибо ещё раз. Но всё же…       - Не волнуйся. Рабочие моменты, – Мирон махнул рукой и выдавил из себя улыбку. – Есть будешь? Я оставил в сковородке твою половину.       - Мой герой, – Рудбой оглядел мужчину ещё раз и серьезно добавил, – Мир, тебе поспать надо хоть немного. Если встречу не отменить, давай я тебя подниму, когда нужно будет?       - О. Да, было бы неплохо, – Фёдоров пристально посмотрел на него, и внутри оборвались какие-то важные связи между пресловутым сердцем и хоть какими-то зачатками логики, что у Вани всё же имелись. В глазах Мирона было что-то нечитаемое, но от этого взгляда ноги подкашивались, и пальцы мелко тряслись - хорошо руки в толстовку спрятал. – Тогда в шесть. Спасибо.       Наваждение рассеялось, но Евстигнеев всё равно ощутил желание запрыгать по кухне, как школьница, хорошенько повизжав от переизбытка чувств. Но школьницей он не был, поэтому просто схватился за сигареты и долго курил одну за одной, разрываясь между надеждой и сомнениями. Надежда побеждала с громадным отрывом.       Устав вгонять в кровь никотин, Ваня достал флэшку из камеры и сел за обработку снимков. Он впервые за долгое время был доволен собой. Удачных кадров набралось намного больше, чем требовалось, да и они практически не нуждались в коррекции и эффектах – Ваня хотел показать Питер «живым». Показать людей, сквозь которых дышит этот город. В шесть он скрепя сердце поднял Мира и, напоив кофе, проводил на встречу. В семь перебросился парой слов с продавщицей, покупая сигареты. А в восемь понял, что если немедленно не покажет результат трудов Яксу, то лопнет от нетерпения, и наудачу ломанул в бар, надеясь, что хозяин появляется там в одно и то же время.       Саша оказался на месте и был безумно рад его приходу. Владелец бара прочно вошёл в топ его любимых клиентов, безоговорочно одобрив каждый снимок и предложив обдумать их размещение за обещанной бутылкой виски. Обсуждения, как и алкоголь, протекали незаметно - Ваня чувствовал себя всё более расслабленно и умиротворённо. Хах, уМИРотворённо, какое подходящее слово для данного дня. Ему было хорошо, вот так по-простому и без вычурных слов. Просто хорошо. Он снова с удовольствием занимался любимым делом в отличной компании, а дома его будет ждать самый важный человек, который, кажется, тоже испытывает к нему нечто особенное. И к чёрту разговоры о прошлой любви. Мирон ждал его. Мирон беспокоился о нём. Это не может ничего не значить. Просто не может. Наверное, это может показаться бредом, но Ваня просто так чувствовал. И он хотел хотя бы раз довериться чувствам, а не голосу рассудка, лишающему его любых шансов на возможность осуществить невозможное. Чёрт.       - Вань, я тебе говорил и скажу ещё – ты потрясающий, – Якс рассмеялся и, протягивая руку через стол в попытке похлопать по плечу, чуть не скинул стаканы вместе с недопитой бутылкой (кажется, второй по счёту).       - Осторожнее - оштрафуют, – заржал Рудбой, отодвигая от края стола полезную тару.       - О, ну если я их разобью, я сделаю так, – Саша, стараясь сдерживать смех и корча глубокомысленное выражение лица, достал пару скомканных купюр из правого кармана и переложил в левый. – Бинго!       - Гениально! – Евстигнеев расхохотался и не сразу заметил перемену настроения парня напротив.       - Ваня, а я ведь серьёзно.       - Что? Выпишешь сам себе штраф?       - Ты потрясающий. И ты мне понравился. Сразу, – Он широко и спокойно улыбнулся, пожимая плечами. – Так бывает, видишь человека и пропадаешь, правда?       Рудбой резко протрезвел на пару стаканов. Это сейчас то, о чём он думает? Вот так просто?       - Я знаю, ты в шоке сейчас, наверное, – бармен усмехнулся. – Не люблю что-то скрывать и притворяться, что я не тот, кто я есть. Обычно, я встречаю таких людей, которых это не смущает, ну а те, кто «смущается», могут идти нахуй. Так как-то жить проще. Говорить о главном, и будь что будет. Я хочу сказать, что нам вместе было бы охуенно хорошо. И мне плевать, что странно говорить такое после пары встреч, но мне хватило и одной минуты, чтобы это понять.       - Якс, я… В смысле, я не знаю. Понимаешь, я…       - Эй, ну, правда. Не надо ничего объяснять и думать, как меня отшить помягче. Всё в порядке и я не буду к тебе приставать, – Саша мягко рассмеялся и развел руками. – Вот как-то так. Надеюсь, мы будем продолжать дружить. Грустно терять такого фотографа.       - Чёрт. Да, конечно. Прости, я, правда, не знаю, что сказать. Я выйду покурю, окей?       - Без проблем, мужик.       Ваня выскочил на улицу, нервно щелкая зажигалкой в попытках прикурить ещё на ходу. Щёки горели. Охуеть. Ему только что признались в симпатии с первого взгляда. Парень. Красивый парень. ПАРЕНЬ. Блять, охуеть в квадрате. И самое дикое здесь, что Якс ему нравился.       Наверное, в другой реальности – реальности без одного человека с невозможно глубокими глазами – они бы могли быть счастливы. Вот правда, счастливы. В той реальности всё бы было светло и спокойно. И не было бы стонов через стенку, и боли в груди, и дыма сигарет, въедающегося в кожу… И всё бы было просто и легко. Только вот ему это не нужно. Ему нужна эта сложность. Он любит эту не идеальность, любит Мирона, с которым не может быть просто. И если что-то будет, то будет только так – с криками, ссорами, с исчерченными песнями салфетками и пачкой сигарет за ночь, с виски натощак и красными глазами. Он не может отказаться от этого. Не может сдаться сейчас. Сейчас ему впервые хочется верить.       Сигарета прогорела до фильтра, и Ваня поднял глаза, выныривая из своих рассуждений и оглядываясь в поисках урны. На улице уже было пустовато, только на противоположной стороне что-то громко, но всё равно неразборчиво обсуждала какая-то пара, стоящая к нему в пол оборота… Наполовину сгоревший фильтр упал из рук, но Рудбой даже этого не заметил. Не просто пара. Настя слегка покачнулась, показываясь из-за спины Мирона, и мазнула по нему взглядом, даже не заметив. А потом прильнула к Фёдорову всем телом и увлекла в поцелуй.       Ваня закрыл глаза.