О ревности и рефлексиях

      Просыпаться второй раз за день из-за настырных внешних раздражителей не самое полезное для душевного здоровья занятие. Другое дело, что говорить о собственном душевном здоровье после всего произошедшего Ваня смог бы только нервно хихикая и под знатной дозой вискаря. Как бы то ни было, первые минут пять он вообще слабо соображал, что происходит и почему Мирон поставил такую противную мелодию на будильник. В реальность его вернул пресловутый кот, который тоже проснулся и недовольно уставился на не спешившего продирать глаза Евстигнеева. И честно говоря, пошла бы она нахуй, эта гребанная реальность.       В дверь звонили всё настойчивей и Рудбой, едва переставляя ноги и морщась от тяжелого мерного гудения в висках, поспешил впустить нервного гостя. Может Якс забыл что-то дома или Порчи отчаялся дозвониться на выключенный телефон?...       Блять. Ёбнутая привычка никогда не смотреть в глазок. Ёбнутое сердце, которое забилось так сильно, что ребра неприятно заныли. Чёртов Мирон, застывший на пороге чёртовой статуей самому себе.       - Ваня...       Евстигнеев зажмурился отчаянно надеясь, что сейчас он откроет глаза и на одного избитого репера в его жизни станет меньше, потому что смотреть на родное до трясущихся пальцев лицо, ставшее бледной осунувшейся маской, больно физически. И все обиды перестают существовать. Вообще всё перестаёт существовать. Только этот человек, дороже которого нет и никогда не было. И не будет, наверное...       Тело - потрёпанный мешок, набитый костями и сожалениями. Он развернулся не поднимая взгляд, отсчитал шаги до кухни (семь, это важно, наверное) и не сказал ни одного слова.Потому что не смог, слабак. А там - за спиной - тяжелые шаги и щелчок замка.       - Кофе будешь?       - Да,спасибо.       У Мира севший голос и нервная улыбка. У Вани кончились сигареты и на душе так хреново, что хочется завыть и, уронив лицо в ладони, сказать всю правду. Раз и навсегда, чтобы ушёл и никогда не возвращался. Но они оба молча пили крепкий кофе и боялись посмотреть друг другу в глаза.       - Вань, прости меня. - Фёдоров гипнотизировал взглядом собственные руки, опустив голову так низко, что невозможно разобрать ни одной эмоции. - Я не знаю, что на меня нашло. Я не знаю, почему я сказал... Именно, то что сказал. Я не... я не хочу потерять друга.       - Ты должен извиняться не только передо мной.       Мирон резко выпрямился и впился глазами в замершего Рудбоя. Нереально синие... Чёрт, фотограф с горькой усмешкой поймал себя на том, что хотел бы сейчас иметь камеру в руках, чтобы навсегда сохранить эту глубокую болезненную синеву, а потом все мысли выветрились и рассыпались, ударившись о тихий голос:       - Это он дал мне адрес. Я уже был в баре. - Ваня кивнул, просто потому что ничего не мог выдавить из пересохшего горла. Не мог отвести взгляд и вообще шелохнуть хоть одним мускулом. - Ваня... Идиотский вопрос... Ты с ним счастлив?       - Я... - "Я ни с кем не смогу быть счастлив как с тобой, Мир. Я никогда не буду так счастлив как с тобой. Я люблю тебя, Мирон, слышишь?!" - Да. Да, я счастлив.       - Хорошо. Я рад, правда. Прости меня ещё раз, ладно? Простите меня вы оба. - Фёдоров говорил быстро и наигранно улыбался. Он весь превратился в какое-то концентрированное движение, словно не мог найти места ни одной части своего тела. - Порчи сказал, ты берёшь отпуск? Это хорошо. Да. Тебе нужно отдохнуть, замучил я тебя. - Он рассмеялся, теребя обтрепанный шнурок серой толстовки. - Квартира всегда тебя ждёт, окей? Если ты захочешь вернуться. Я пойду, наверное, один нервный португалец обещал дать мне пиздюлей, не хочу заставлять его ждать.       - Мир. - Ваня едва успел поймать рэпера за рукав и удержать на сидении. - С кем ты подрался?       - Хах. Не помню. Кажется, я знатно набрался. - Он снова коротко и абсолютно неестественное хохотнул. - Всё нормально, правда. Мне не особо досталось. - Фёдоров встал на ноги и одним глотком опрокинул в себя кофе - "дежавю, блять" - Закроешь? Мне правда пора.       Ваня поднялся, преодолевая противную слабость, поселившуюся в ногах, и не сводя глаз со своего гостя. Зачем? Зачем он это сказал? Зачем... Это конец, да? Евстигнеев выбрал сказку? Сказку ли?...       В коридоре Янович обильно поумилялся человеколюбивому Барсу и говорил что-то ещё, громко и раздражающе весело, но Рудбой не разбирал слов. Ничего не слышал. Ничего не хотел слышать. И только когда рэпер замер на пороге, задержал дыхание и притянул его в объятия. К чёрту. Пусть слышит, как стучит его сердце, пусть думает, что угодно, пусть даже ненавидит и испытывает отвращение, только бы задержать этот миг на немного. Растянуть его на одну почти бесконечную минуту. Мирон рвано выдохнул и обнял его в ответ, не говоря ни слова.       Они стояли так может быть пару минут, а может, и правда, ту самую чертову вечность, которая уместила в себе так мало и одновременно необъяснимо много, а потом Фёдоров мягко отстранился, что-то сунул в карман Ваниной кофты и, игнорируя жужжащий выше этажом лифт, сбежал по ступенькам вниз, так и не обернувшись.       Евстигнеев закрыл дверь и на ватных ногах вернулся на кухню, где с мягкой усмешкой вытащил сунутую ему открытую, но практически полную пачку сигарет. Мироновские любимые. Заметил же, идиот.       Мокрая дрянь сползла по щеке теплым напоминанием собственной слабости. Всё будет хорошо. У него всё будет хорошо, правда? Якс же практически не ошибается.       Якс. Саша. Саша звал его в бар. Наверное, теперь стоит пойти? Наверное...       Чужие сигареты дерут горло и не дают нормально вздохнуть. Ваня выбросил пачку в мусорный пакет, потушил окурок в кружке и пошёл приводить себя в порядок.       Через 15 минут он уже впихнул ноги в любимые раздолбанные кроссовки, напоследок мягко потрепал кота и взялся за ручку двери.       Рука соскользнула. Рудбой развернулся; быстро прошёл на кухню, не разуваясь; вытащил сигареты и спрятал в кармане джинс.       А потом он пристегнул к лицу потрепанную улыбку и растворился в черно-белом Петербурге.