Горизонт событий

- Что будем смотреть? Дерек удобно устроился на двух стульях. Рядом на столике импровизированный ужин: тонкие ломтики ветчины, нарезанный батон, половинки яблока и пачка сока. Он закинул ноги на стул, и наслаждается долгожданным покоем, меланхолично перебирая каналы. Стайлз восседает на кровати, скрестив ноги по-турецки, уплетает бутерброд и успевает при этом еще шумно комментировать происходящее на экране. - Красиво! Выздоровею – обязательно туда поеду. Смотри, Дерек. Правда, здорово? Говорят, касатки очень умные. Умнее людей. Как ты считаешь? - Угу. - Может, они, как мы, даже разговаривают. На своем языке. И с ними можно общаться. - Угу. - Эй, ты вообще слушаешь меня? - Что? - Нет, ты не касатка. И не оборотень. Ты филин, - кипятится Стайлз. – Что ты заладил: угу и угу. Ответь по-нормальному. - Стайлз, - Дерек искренне не понимает, чем тот не доволен, – мне абсолютно все равно на касаток, меня больше тревожит, что происходит с тобой и что вообще тут происходит. Я остался, но давай ты будешь молча смотреть, твои мысли вслух отвлекают меня от решения проблемы. - Подумаешь, - обижается Стайлз, умолкая, - Шерлок Холмс выискался, думать ему мешают. – Но долго дуться у него не получается, и через минуту он снова, забыв про обиду, весело трещит у Дерека над ухом. Дерек морщится, досадуя на помеху, и, чтобы прервать словесный поток, переключает канал. Стартрек. Легендарный сериал. Бравый капитан звездолета «светит» на весь экран обнаженным торсом, а его верный помощник, коммандер Спок поражает всех своей вулканской логикой. Дерек понимает, что сейчас последует новый всплеск эмоций, и пытается по-тихому перескочить дальше, но Стайлз уже заметил и шумно выражает свой восторг, требуя вернуть все назад. Не спасают ни включенная функция игнора, ни пристальное разглядывание экрана. Атака следует внезапно. Толчок в плечо неожиданно силен, так что Дерек, потеряв равновесие, валится со стула, а пульт оказывается непостижимым образом в руках у Стайлза. Мелкий засранец! Если он думает, что такое сможет сойти ему с рук, потому что он больной, то он ошибается. Дерек собирается преподать ему урок субординации. Кто-то тут восхищается оборотнями?! Ну-ну! Сейчас он узнает, с кем имеет дело. Дерек одним мощным прыжком покрывает расстояние, разделяющее их, и, опрокинув подростка на кровать, нависает над ним, грозно скаля клыки. Глаза его сверкают, волосы топорщатся. Он воплощение воспаленного сознания всех авторов средневековых легенд разом. - Ух ты! Прикольно! До него не сразу доходит бесстрашный тон этого замечания. Но вот когда рука мальчишки касается его вздыбленных волос, он понимает, что бояться его, по-видимому, тут никто не собирается. Наоборот, в глазах подростка горят неподдельный интерес и восторг, и что-то еще, трудно идентифицируемое. А рука Стайлза скользит по волосам вниз, проходится по заросшей щетиной скуле, замирает на секунду, и Дерек чувствует, как его клыков осторожно касаются пальцы мальчишки. - Острые, - восхищенно констатирует тот. – А они тебе целоваться не мешают? Святая простота! Дерек не знает, что и думать, да и думать ли вообще. Но глаза подростка так задорно блестят, а губы в такой заманчивой близости, что Дерек не выдерживает и поддается минутному порыву. - Сейчас узнаем, - рычит он и прижимается к губам Стайлза. Ощущения обрушиваются лавиной! Может ли тепло губ быть обжигающим? Теперь Дерек знает, что может! А еще эта непревзойденная сладость первого раза и сводящая с ума неприступность плотно сомкнутых губ, и черт пойми еще что! Дерек прикрывает глаза, чтобы полнее раствориться в этом водовороте впечатлений, - и получает ощутимый удар коленом между ног. Взгляд огромных глаз встречает его возвращение в реальность. - Хм… - Прости, рука подвернулась, - ворчит Дерек. - Ага,- соглашается с серьезной миной Стайлз, - а у меня нога дернулась. Надеюсь, все цело? – Легкое движение бедер – и Дерек чувствует касание в том месте, которому досталось. Мальчишка просто играется! Неуклюже, по-щенячьи задирает его, матерого волка. И поняв это, Дерек смеется, легко, добродушно, ероша волосы на голове подростка. Да так и замирает, увидев то, что еще утром было замечено, но забыто впоследствии в суматохе дня. Стайлз видит враз изменившееся лицо Дерека. - Что? Судя по тому, какой тревогой светится взгляд Дерека, дело серьезное. - Говори! Не молчи! Дерек встает и выходит. Вернувшись через минуту, протягивает Стайлзу добытое откуда-то зеркало. Стайлз в недоумении. Вроде, все как прежде: нос на месте, глаза не покраснели, видимых изменений на лице нет. Но тут Дерек откидывает ему волосы со лба, и Стайлз видит широкую серебристую дорожку – седую прядь, словно нарисованную малярной кистью на темном фоне волос. - Что за! – он с ужасом касается ее, проводит рукой раз, и два. Но прядь не исчезает, она реальна. – Что это? Что это значит?! – он пытается не впадать в панику, но его голос предательски дрожит. - Я не знаю, - Дерек взволнованно ходит по палате. Он как врач понимает, что это может и ничего не значить и значить очень многое. А в свете последних событий на хороший исход дела он уже не надеется. – Это частичное или очаговое поседение. Причин множество. Возможны стресс, отравление тяжелыми металлами, облучение. - Это можно остановить? – Стайлз напуган, хотя и старается не показывать этого. – Или я превращусь в седого старика в свои шестнадцать? - Можно, если точно узнать причину этого, - Дерек не хочет пугать подростка еще больше, но все-таки тихо добавляет: - Если только это не синдром Вернера. - Что еще за синдром? – срывается в крик Стайлз. – Я хочу знать, что меня ждет! Мне уже сейчас начинать составлять завещание, или есть еще время – окончить школу, найти девушку? – Он отворачивается, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Дерек видит, как вздрагивают плечи мальчишки, и сердце оборотня сжимается от жалости. Беспомощность в такой непростой ситуации бесит, раздражает. Что он может сказать в утешение, что сделать? Он стоит за спиной Стайлза, злясь на самого себя за бездействие. В голове мелькает воспоминание, как мама прижимала его к себе, утешая после первой детской обиды, и он делает шаг вперед, неловко обхватывая худенькие плечи и прижимая подростка к своей груди. Он чувствует мелкое содрогание тела, а потом Стайлз успокаивается, затихает в объятиях. Дерек зарывается носом в пушистые волосы на затылке, тянет, вдыхая полной грудью запах теплой кожи и цветочный аромат шампуня, и какое-то незнакомое ему доселе чувство входит занозой в его сердце. Он готов убивать, только бы прижавшийся к нему мальчишка не страдал, и какая жалость, что его враг болезнь, а не реальное существо из плоти и крови. - Все будет хорошо, - шепчет он в волосы, - верь мне. Мы проведем ДНК-диагностику, и даже если она подтвердит наличие у тебя этой болезни, сейчас уже имеется, правда, пока еще экспериментальное, лекарство, способное остановить развитие аутоиммунного заболевания в самом его начале. Мы еще потанцуем на твоем выпускном. Стайлз разворачивается в объятиях Дерека. Его глаза покраснели, нос распух и выглядит он ужасно, но голос его уже не дрожит: - Ловлю на слове, док. Медленный танец за тобой. И Дерек соглашается. Если все хорошо закончится, он согласен станцевать даже со своим дядюшкой перед всем городом, а не то что с настырным мальчишкой на его выпускном. - Расскажи мне про этого, как его… - Вернера? - Да, - просит Стайлз, забираясь под одеяло. На часах полпервого, и на их этаже уже все спят. Так тихо, что слышно, как тикают часы на посту у дежурного и гудит электричество в лампе над головой. Дерек садится было в ногах, но Стайлз двигается и показывает на место рядом с собой. Может, и не совсем удобно, но уставшее тело просит горизонтального положения, и Дерек принимает приглашение. Он опускается рядом, поверх одеяла, в блаженстве откидываясь на подушку и вытягивая уставшие от беготни ноги, и начинает свой рассказ. - Не знаю, зачем тебе это нужно, если ничего еще точно не известно, но если ты уж так хочешь, то ладно – слушай. Это редкое генетическое заболевание, которое встречается у одного из ста миллионов, а может, и того реже. В основе лежит мутация в гене, кодирующем ДНК-хеликазу. Что там нарушается, что вызывает ее – ученым пока точно неизвестно. Только человек с таким ущербным геном начинает очень быстро и очень рано стареть. Седеют и выпадают волосы, разрушаются зубы, развиваются катаракта, атеросклероз и остальные прелести пожилого возраста. Появляются морщины и старческие пятна. - Больные умирают? - Да. Обычно не доживают и до тридцати. Онкология, диабет, слабоумие… - Веселая перспективка, - вздыхает Стайлз. – Я бы предпочел сразу и быстро. Не хочу, чтобы в мою сторону тыкали пальцами и жалели. - Вот и не беги впереди паровоза, тебе пока еще никто этот диагноз не поставил, - сердито произносит Дерек. Он волнуется и поэтому говорит нарочито грубо, стараясь за резкостью скрыть волнение. – Я идиот, что затеял с тобой этот разговор! Не врач, а старая сплетница. Ты пойми: то, что твоя болезнь развивается так стремительно, говорит больше о внешней причине. Уберем ее, и все вернется на круги своя. Я скорей поверю, что ты внебрачный сын президента, чем в то, что ты попал в десятку «счастливчиков». Не хочу больше говорить об этом. - Хорошо, - соглашается Стайлз, - давай, спать. Или ты собираешься до утра охранять меня от вымышленных злодеев? - Собираюсь, - на полном серьезе заявляет Дерек. - Удачи, - бросает Стайлз, смешно сморщив нос. Дерек видит, как он поворачивается к нему спиной, удобно устраиваясь на боку, тяжело вздыхает, понимая, что день был длинный, а ночь будет еще длинней, и, приняв полусидячее положение, собирается провести ближайшие шесть часов, охраняя сон мальчишки. Первые полчаса пролетают незаметно: он вновь и вновь перебирает цепочку известных фактов по этому делу, прокручивает в сто первый раз возможные варианты развития болезни. Потом мысли его перескакивают на случившееся вечером. Он не жалеет, что как дурак не удержался, повелся на провокацию, но каков птенец! Хоть он и не ответил, и поступил подло, нанеся удар исподтишка, но Дерек голову готов прозакладывать, что мальчишка ждал от него этого поцелуя. То, что он сам чувствовал к подростку, не поддавалось логическому объяснению: три дня, прошло три дня, а он готов глотку перегрызть тому, кто вздумает обидеть его. Магия? Колдовство? Или, как сказала бы его мать, родство душ, невидимая связь, нить, которая протягивается от одной души к другой. Его Волк почувствовал эту связь еще в первый день (Не поэтому ли Дерек-врач так рьяно взялся за это дело?) и не собирается терять своего человека без боя. Дерек скашивает глаза: Стайлз спит, сладко посапывая во сне, его темные волосы смешно топорщатся, как перышки у совенка. Дерек дотрагивается до них, пытаясь пригладить, но они вновь возвращаются в исходное состояние. Если бы у него была семья, он, обязательно бы, привел Стайлза в дом, познакомил бы его с мамой. Ему кажется, он бы ей понравился. Она учила Дерека слушать сердце, а сердце говорит ему, что Стайлз – волк. Он больше волк, чем некоторые из истинных волков. Неудержимо тянет в сон. Веки словно свинцом налиты. Он бежит, высунув язык, ветви хлещут его разгоряченные бока. Нельзя спать. Сон – это смерть. Бег – это жизнь. Он бежит, пробираясь сквозь густые заросли, перескакивая неглубокие расщелины, переходя вброд быстрые горные ручьи, и в какой-то момент понимает, что он не один. Рядом Стайлз. Он тоже в обличии волка. Светло-серый, мосластый, с большими ушами и длинным носом, скорее не волк, а волчонок-сеголеток. Дерек радостно скалится, приветствуя его, цепляет боком и ведет за собой, увлекая туда, где им будет хорошо вдвоем. Он настолько упоен ощущением свободы и единства, опьянен скоростью и переполнен чувством восторга от бешеного бега, что не замечает притаившегося в кустах человека. Яркая вспышка и последовавший за ней грохот сливаются с предсмертным вскриком Стайлза. В следующую минуту Дерек уже рвет зубами горло врага, пьянея от сладкого запаха крови. Жертва затихает, а он оборачивается, ища глазами Стайлза. Тот лежит там, где его настигла пуля, вытянувшись, застыв нелепым поломанным светлым цветком на темном фоне лесной подстилки. Он уже в человеческом теле, и Дерек, опустившись рядом с ним на колени, видит, как стекленеют его глаза, как уходит из них жизнь, как затухает та золотая искорка, которая маячком жизни горела в их глубине. Он приподнимает тело друга, баюкая его в своих объятиях, и молчит, хотя внутри его Волк воет от раздирающей его внутренности боли; только вглядывается в родные черты, стремясь запечатлеть навсегда их в своей памяти. И вдруг видит, как лицо оживает. Оно меняется на глазах: глубокие морщины прорезают ровную поверхность лба, сбегают резкой складкой от носа вниз, покрывают мелкой сеткой желтоватую кожу впалых щек. Глаза западают, становятся узкими и злыми. Рот растягивается в беззубой страшной улыбке, и только четыре стершихся пожелтевших от времени клыка торчат наружу. Волосы, словно старая свалявшаяся паутина, облепляют темную пергаментную кожу черепа. Дерек в ужасе отталкивает от себя это мерзкое, глумливо хихикающее существо. Он слышит, как оно хнычет: «Дерек! Что ты наделал!», и… просыпается. «Что ты наделал, Дерек?!» - знакомый голос дядюшки наяву действует, словно ушат холодной воды за шиворот. Дерек подрывается, оглядываясь по сторонам. Он в палате Стайлза, рядом с ним на кровати мальчишка, без признаков жизни, белый, как мел, а вокруг толпится медперсонал, наверное, со всей больницы. По их лицам Дерек понимает, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и он, судя по всему, одно из главных действующих лиц этой трагедии. - Дерек, ты можешь мне объяснить, - начинает Питер (впервые он серьезен, без вечной этой полуулыбочки на губах), - что здесь, черт возьми, произошло? Дерек сам заплатил бы любому, кто объяснил бы ему это. Поэтому он не отвечает, а, игнорируя поставленный вопрос, быстро ощупывает Стайлза, пытаясь определить, что с ним. Он не чувствует ничего: ни боли, ни страдания – сплошной черный кокон, не пропускающий информацию вовне. И только тонкая ниточка пульса указывает на то, что мальчишка еще жив, но и она внезапно обрывается. - Реанимацию, срочно! – орет на стоящих медсестер Дерек. – Что вы стоите, как на собственных похоронах! Забыли, для чего вы здесь?! Он спрыгивает с кровати, собираясь сам заняться реанимацией, если по какой-то непонятной ему причине столбняк поразил всех присутствующих тут медсестер разом, и падает, споткнувшись о тело незнакомого мужчины, лежащего лицом в пол. - Что за… - С губ Дерека срывается парочка нецензурных выражений. То, что мужчина мертв, не вызывает никаких сомнений. – Кто притащил труп в палату? Не получив ответа, он переворачивает тело. Грубое лицо, перебитый нос, светлая полоса шрама, убегающая под сальные волосы – все говорит о той жизни, которую вел в прошлом неизвестный. Татуировка с кинжалом на руке подсказывает, откуда он мог прийти, и Дерек уже не сомневается в правильности мелькнувшей в голове догадки. Тогда становится понятно, зачем он очутился в палате. Пришел, по-видимому, совершить то, что обещал в своих угрозах. Но вот, кто убил его? Кто воткнул ему нож в сердце? Дерек протягивает руку, собираясь дотронуться до рукоятки ножа, торчащего из груди убитого, когда его настигает окрик: - Ничего не трогать! Руки перед собой! - Вызванный на место убийства шериф полиции Джон Стилински предостерегающе машет. – Все назад! Очистить палату. Если кто что знает - останьтесь. – Он ждет, пока большинство присутствующих покинет палату, и только потом кивает Дереку: - Займитесь моим сыном. Дереку не надо повторять дважды: за дверью уже ждет реанимационная бригада с мобильными средствами неотложной помощи. Он действует на автомате: сам проводит дефибрилляцию, чутко ловя ухом отклик сердца, молится волчьим богам, когда не удается с первого раза запустить его ход, командует, координируя действия бригады, подключает подростка к аппарату ИВЛ и рычит на медсестру, случайно уронившую на Стайлза кислородную маску. Его вид страшен. Взгляд тяжелый, колючий, губы сжаты в решительную линию. Плохо придется тому, кто сейчас ослушается или неправильно выполнит его команду. Дерек сосредоточен, он четко и быстро проводит ряд необходимых манипуляций и напряженно вглядывается в показания монитора, мысленно заклиная умершую линию кардиограммы ожить. Он забывает и про труп, и про шерифа, который, должно быть, возится внизу с телом, видя перед собой только бледное лицо Стайлза со страдальчески сомкнутыми веками. И чудо случается. Чуткое ухо оборотня первым улавливает слабый стук сердца, и только потом аппарат фиксирует первый толчок. Люди радостно шумят. Сзади раздается вздох облегчения. Дерек оборачивается, встречаясь с полным благодарности взглядом отца Стайлза. Видно, что шерифу с трудом удается сдерживать себя, чтобы не кинуться к сыну. Дерек кивает ему и произносит несколько слов, успокаивая. Он отступает, предоставляя Стайлза заботам медперсонала, а сам тяжело опускается на стул. После выброса адреналина он ощущает дикую усталость. Как какое-то замедленное кино, он наблюдает, как Стайлза увозят в реанимационную палату, как шериф заканчивает осмотр тела, что-то наговаривая на диктофон. Он видит, как тот выдергивает наконец-то нож, осматривая его со всех сторон, и, словно сквозь толщу воды, слышит вопрос: «Кому-нибудь знаком этот нож?» Он замечает, как удивление мелькает во взгляде Питера и как тот быстро отводит взгляд в сторону. В палате становится тихо. И потому особенно громко звучит голос, раздавшийся в тишине: - Да, офицер. Он принадлежит Дереку Хейлу. – Ник Саммерс выдвигается вперед. – Я часто видел у него этот нож, такой запоминающийся рисунок на рукояти! – Он оборачивается к Дереку: - Прости, друг. - Катись к черту!