Научи меня прощать

Если бы я мог забыть. Я хотел забыть тебя. Но ты прибегал ко мне потрахаться строго раз в неделю. После секса долго молчал и смотрел на меня. Но я знал всегда, о чем ты думаешь. Каждый раз ты пытался понять, почему все так у нас: почему ты приходишь, почему я пускаю и, тем не менее, все еще не могу тебя простить? И я знал ответ на каждый твой немой вопрос, знал, но продолжал молчать. Знал, но вслух объяснять причины не было ни сил, ни желания. Ты больше не пытался меня целовать, одевался, и просто уходил, если я не останавливал тебя для второй палки — иногда бывало слишком трудно тебя отпустить, особенно, когда шел дождь. Бывало, когда я оставался один, все еще лежа на простынях, впитавших твой запах, я думал, что лучше бы мне сдохнуть, чем жить вот так. Да — сдохнуть, да — из-за тебя, из-за того, что случилось с нами. Но по объективным причинам я гнал эти мысли — все же жить с тобой хоть так мне казалось лучшим, чем быть совсем без тебя на том свете. Только вот я совсем не знал, что станет со мной, если через очередные семь-десять дней ты не объявишься на пороге моей квартиры поздним вечером. Что я буду делать, если ты не придешь и через две недели, а потом пройдет месяц… Год… Что мне останется, если мне совсем не останется тебя? *** Мы расстались давно в общепринятом смысле. На самом деле мы не расставались никогда по-настоящему. Три года бесконечной ебли в прямом и переносном смысле, три года полнейшего бреда свободно-несвободных отношений. Кто ты мне? Я не знаю. Кто я для тебя? Говоришь, что все еще любишь. Я не думаю, что ты вообще когда-либо меня любил. Либо у тебя просто превратное представление об этом чувстве. Любящие люди не делают и половины вещей, которые ты успел мне причинить за один долгий год наших уебанских отношений. Ты изменил мне. Подло и банально. Это случилось на первом курсе моей учебы на лечфаке, в такой сложный год, когда меня выпирали из дома, когда родная мать орала, что ненавидит себя, потому что вырастила пидораса. Ты трахался с этим гондоном с моего факультета, с моим, блядь, вроде как, другом. Нет, ты не любил никогда ни меня, ни кого-либо другого, я предполагаю, что и себя ты вряд ли любишь — нельзя же так гробить собственную жизнь с юных лет. Нет, ты никогда не стремился облегчить мне существование, ты все только разрушал, ломал и танцевал на руинах. А теперь… Теперь ты прибегаешь ко мне потрахаться, смотришь голодными глазами, будто я единственный и неповторимый хуй в твоей жизни. Да и говоришь ты примерно то же самое, только в такие моменты я просто переворачиваю тебя на живот, не веря ни единому слову. Мой друг был старше. Как оказалось, он утешал тебя после наших ссор. Подставлял ебучее дружеское плечо, а потом еще и член. Твоё предательство до сих пор со мной. Я знаю себя, я не смогу простить, вот уже как три с половиной года не могу. Все, что касается тебя, для меня всегда было слишком болезненным, и с самого начала я знал, что, скорее, убью тебя, чем кому-то отдам. И я убил. Почти. Ты пролежал тогда в больнице около двух месяцев. Сломанный нос, переломанные ребра, пальцы… Зря ты во всем сознался, нужно было молчать или уходить. Но со мной нельзя так, нельзя сознаться в измене и надеяться на прощение. Бедный… Ты долго пролежал в той больнице. Молчал, не сдал меня ментам, гордо храня истинные причины своих «неприятностей». Я не пришел к тебе ни разу. Я не смог бы на тебя смотреть, но и простить тебя это тоже не помогло, только на одного виновного стало больше. Конечно, я виню себя за это. Я никогда не был садистом, но с тобой пробирает на особенную жестокость. Блядь… Я чуть не убил тебя тогда… А ты, как оказалось, действительно ненормальный. Объявился где-то недели через две после выписки. Пришел к моему универу и ждал после занятий. Мне тогда показалось, что я увидел призрак. Ты хотел вернуться ко мне. Придурок. Кто вообще возвращается после такого? Ты должен был избегать меня, сторониться, но нет — всё чего ты хотел, так это гребаного воссоединения. Посчитал, что теперь мы квиты и все позади. Черт, этот бумеранг до сих пор летает между нами. Кто кому больнее, злее, жестче. Кто кого в итоге сожрет, кто не выдержит и вскроется первым? В этом весь ты — необъяснимый, противоречивый и такой беззащитный в своем непонимании происходящего между нами. Словно Лилу из «Пятого элемента», ты до сих пор не знаешь, как строятся отношения между людьми на этой планете. Я же предсказуемо решил, что видеться нам больше не стоит. Ты пропал еще на месяц. Потом кто-то из наших друзей сказал, что у тебя новый парень, точнее, мужик. Мне было неожиданно больно слышать эту новость, но стало еще больнее, когда я сам увидел вас вместе в какой-то кафешке. Ты поцеловал его, взял за руку, а потом вы сели в машину и уехали. Ты выглядел счастливым. Я третий раз в жизни всерьез подумал о смерти. Первый раз ты пришел ко мне где-то через пару недель после того, как я видел тебя с новоиспеченным ебырем. Ты просто стоял на пороге и молчал. Смотрел на меня. Я просто шагнул назад, пропуская тебя в квартиру. После мы лежали в постели, курили, и я вспоминал все, с самого начала. Твое появление в нашей школе, наш первый раз на вечеринке у одноклассника, вспомнил, как отрекся от тебя после случившегося, как испугался. Вспомнил, каким унижениям тебя подвергали мои друзья, каким унижениям подвергал тебя я лично. Потом была та погоня в лесу, и то, как мы упали, как целовал тебя на дне того оврага, как ты плакал, но не отпускал меня. Я любил тебя, так сильно, что жить не хотелось. Тогда ты принял меня обратно, простил все унижения, все издевательства. И мы реально были счастливы, пока нас не застукал мой отец. Все стало просто ужасно, сложно и страшно. Привкус вины, ощущение собственного уродства, какой-то непоправимой ошибки не покидали меня. Родители травили, как суку. Зависимый от предков, я предложил тебе скрывать наши отношения ото всех на свете, пока не съеду от них, пока хотя бы немного не встану на ноги. Мы больше не могли нормально встречаться. Ты не мог приходить ко мне больше. У меня было что-то наподобие домашнего ареста — до универа и домой. По средам и пятницам я все-таки выбирался на теннис. И все же мы умудрялись поддерживать наши отношения. Хотя я и чувствовал, что ты отдаляешься, что перестаешь меня уважать из-за моей зависимости, из-за моей финансовой несостоятельности. Я изменился, знаю, закрылся от тебя. Но я всего лишь пытался решить проблему. Сначала хотел съехать в универскую общагу, но это тоже был плохой для нас вариант. Заметь, для нас. Поэтому я работал, чтобы снять квартиру, чтобы мы смогли нормально быть вместе. Ты помог мне, точнее, твои родители. Они добавили недостающую сумму. И, несмотря на то, что мы стали жить вместе, наше отдаление друг от друга не прекратилось. Это я потом уже понял, что ты не вынес тот сложный период, еще до нашего переезда ты начал изменять мне. Так снимал стресс, так пытался заменить моё резкое отсутствие в своей жизни, по крайней мере именно так ты все пытался объяснить. А я, дурак, никак не мог понять, что не так, ведь, казалось бы, все, чего мы так долго хотели — свободно встречаться, жить вместе — наконец осуществилось. А потом ты признался во всем. Зря, Поль, нужно было просто уйти, а причины объяснить по телефону. Я знаю, твой левый глаз до сих пор плохо видит — после того, как я затылком впечатал тебя в стену, у тебя началась отслойка сетчатки. Я не прощу себе этого, и тебе не следовало, но ты почему-то простил. Ты до сих пор приходишь в нашу старую квартиру, в которой теперь существую только я. Ты приходишь сюда, а потом снова возвращаешься к своему очередному парню. Сколько их было у тебя за последние три с половиной года? Я сбился со счета, если честно. Я все о тебе знаю, и именно поэтому я не могу дать тебе второй шанс: ты же снова обязательно меня растопчешь, и я действительно боюсь, что в следующий раз просто убью тебя. Сдохни от чьей-нибудь другой руки, не от моей, ладно? А я просто буду наблюдать, продолжать тебя отрицать и жить дальше. Пизжу. Я хочу, чтобы ты жил, Поль, нормально и даже счастливо, честно. Просто живи, мне достаточно знать, что ты дышишь где-то рядом, в этом мире, а раз в несколько недель я могу слышать твоё дыхание в своей постели. Это наказание такое для нас обоих. За твою прожженную пороком душу, за мою звериную жестокость, за обреченную зависимость. Ты живи, Поль, хоть я тебя и ненавижу.