Научи меня прощать

На ходу Поль открывает окно и выбрасывает что-то черное и блестящее. — Что это? — Плаг. — Это в тебе было? — Угу, — говорить ему сложно, но я этому даже рад, потому что от новых подробностей выворачивает наизнанку. Я все еще на измене, да и Поль тоже: смотрит по зеркалам, будто нас кто-то будет преследовать. Моего же взгляда избегает, кутается в куртку, застегнув ее под самое горло, и плотно зажимает голые коленки. Его трясет. — Замерз? — Это не от холода. — Что принимал? — Не знаю, они вкололи что-то. По ощущениям какая-то синтетика. Я понимаю, что треплет его от прихода, но все равно регулирую печку так, чтобы на него попадал теплый воздух. — Ты как вообще? Он молчит, слепо смотрит в окно. — Поль? — Да что? — огрызается. А я не знаю, что сказать, как конкретизировать вопрос так, чтобы в данный момент он звучал уместно. — Выкинь меня где-нибудь на обочине и езжай дальше, — слова вырываются с усилием, он смотрит себе под ноги и ждет ответа. — Не пори хуйню, — я сплевываю в приоткрытое окно и думаю о том, что нужно бы покурить, только вот сигарет нет, в клубе скурил последнюю. — Ты как там оказался вообще? — Просто выкинь на обочину! Я не буду ничего объяснять! — он срывается на крик. Только его истерики мне сейчас не хватало. — Что они сделали? Но он не хочет слушать, просто зажимает ладонями уши и опускает голову на колени. Его реакция доводила до ступора. Не представляю, что и думать, но все отчетливее формируется понимание того, что Глеб пригласил меня далеко не к самому началу «представления», а ведь так и получается — Поль ушел еще утром, в клуб же я попал около десяти вечера. Я срываю злость на руле. — Что они сделали? Что с тобой? — спрашиваю, потому что принимаю решение: везти его в больницу или же все-таки домой. Он поднимает лицо и смотрит на меня сквозь застывшие слезы: — Просто выкинь меня, избавься уже… И реально хочется вышвырнуть его из машины, ударить по газам и исчезнуть, но силой воли заставляю себя сохранить самообладание. — Я не выкину, ты же знаешь… Что бы там ни произошло… Расскажи мне. Слезы катятся по бледным щекам, да и у меня уже, кажется, тоже. Он все еще смотрит на меня и молчит, будто не верит, а потом всхлипы становятся стонами, стоны — криком, он лупит кулаком в обшивку на потолке, матерится и, сжимая что есть сил, волосы на затылке, снова утыкается в колени и скулит, как раненое животное. Внутри у меня все уже давно оборвалось, сгорело и разбилось. Я ни живой, ни мертвый, просто пытаюсь дышать, пытаюсь понять, что к чему, сохранить остатки адекватности. Притормаживая, съезжаю на обочину и глушу мотор. — Ты чего? Не останавливайся! — Поль нервно оборачивается на заднее окно. И этот неподдельный страх в его глазах меня окончательно добивает. — Успокойся. Никто за нами не поедет, да и мы уже далеко. Поль. Ты должен рассказать. — Нет, — он прячет руки в карманы и отворачивается. У него шок, он перепуган до смерти, и я не знаю, как правильно поступить. — Я должен знать, везти тебя в больницу или домой. — Ну, вот почему, почему ты такой? — Какой? — Всё твое понимание — обман. Ты бросишь меня? Снова? Я знаю. Ты бросишь меня. Заставишь поверить в хорошее, а потом… — он вытирает с лица ручьи слез. Я пытаюсь обнять, но он отталкивает. — Не брошу.   Почему-то уверен: что бы я ни услышал, не оставлю его, никогда уже не оставлю. Он сломал меня. Все, чем я был, пустил под откос. Меня давно уже нет. Да и его после случившегося сегодня, судя по всему, тоже. — Ты всегда так говоришь, но стоит мне рассказать правду, как ты гонишь меня. Ты не захочешь иметь со мной дела, когда узнаешь. — Поль, послушай. Я обещаю, посмотри на меня, я не оставлю, не откажусь. Я постараюсь понять. — Не трогай, не нужно. Ты просто всего не знаешь, а когда узнаешь… — Почему? Блядь, не говори так. Да что такого ты натворил? Он зажимает руками губы, и я вижу, как по пальцам катятся слезы. — Глеб прав, да? Ты сам на это пошел? Из-за денег? Он как-то обреченно качает головой, и изо рта вырывается неестественный, неуместный смешок. — Я знал, что ты ему поверишь. Он говорил, что ты поверишь, что таким, как я, веры нет, а он знает слова, которым ты поверишь. — Просто расскажи, почему ты там оказался. Зачем снова с ним связался? Это наркотики? Снова смех — больной такой, надсадный. — Пошли вы все, — он дергает дверь, хочет выйти, но она заблокирована. — Да усядься ты, — я надавил на плечо, толкая обратно на сиденье, хотелось вмазать ему, чтобы пришел в себя. — Выпусти. — Просто ответь, твою мать, как ты туда попал?! — Ты не поверишь, не поймешь. — Ладно, не хочешь — не говори. Мы просто доедем до больницы, тебя осмотрит врач, и мы поедем домой. — Не нужно в больницу. — Я так не думаю. — Не нужно. И домой тоже не нужно… — Не начинай. — Я виноват, Никита, знаю. Я сам во всем виноват. Сил не осталось. Я притянул его к себе и обнял, так крепко, чтобы даже не мог шевельнуться и, тем более, дергаться. Но он не стал вырываться, прижался, всхлипывая, уткнувшись в шею. Мы так и просидели, потеряв счет времени. Я шептал что-то типа: «поплачь», «все хорошо», «успокойся», «я с тобой». Его дыхание постепенно замедлялось, и, казалось, вместе с ним останавливается и моё сердце. — Ты виноват лишь в том, что не сказал мне, когда Глеб с тобой связался, — начал я осторожно. — Я не мог тебя подставить. — Что ты имеешь в виду? Он отстранился, посмотрел на меня серьезно. Взгляд прояснился. И начал незнакомым голосом, будто про кого-то чужого, не про себя: — Он сказал, что я все еще должен ему. Что сумма, которую ты возместил, не покрывает убытков от проваленных по моей вине концертов. Он сказал, я должен платить по своим долгам сам. И сказал, что предоставит мне такую возможность. За это они не тронут тебя. — Меня? — Да. Он сказал, что, если не я отработаю долг, это сделаешь ты. Но тебе будет сложнее, а я привычный к таким вещам, — он усмехнулся, — мне типа будет проще… Я слушал, и постепенно головоломка распутывалась, и чем четче становилась картина, тем больше я приходил в ужас от того, как глупо и нелепо Поль повелся на все эти запугивания. — Он предложил один вечер. Я обслужу его гостей. И его самого. — Все, хватит. Я понял. Но Поль уже не мог остановиться. — «Обслужу», понимаешь? Будто я проститутка. Я же никогда… чтобы групповое, даже с ним… Никогда, понимаешь? Я не хотел. А он привел меня туда. Сказал: «раздевайся», а сам смотрел, а потом они смотрели. Жирный сказал, что любит танцы. А я не умею, ты же знаешь. Он ударил. Потом еще и еще. Я потерялся, согласился, но все равно не мог. Он тебя приплел снова, говорил, что если у меня не получится, то тогда ты займешь моё место — тот поганый стол! Понимаешь?.. Я не мог допустить, чтобы ты… Чтобы с тобой такое… Они ведь на многое способны, они, правда, могут всё, — он снова плакал, путаясь в объяснениях, и я, чтобы не выть с ним вместе, кусал до боли костяшки пальцев. — Я нюхнул, потом еще, чтобы стало легче принять происходящее. Но не получалось, и я обдолбался в хлам, но снова не смог. Тогда меня укололи чем-то. И стало легче. Я забрался на стол пред тем жирдяем и даже смог танцевать, он надел на меня ошейник… поставил на колени… А потом я увидел твоё лицо, ты смотрел на все это, и я подумал, что меня глючит. — Все хорошо, успокойся… — я вспомнил, как он шептал «прости» беззвучно. Это видение так глубоко въелось в мозг. — Ты спас меня. Ты все сделал правильно. Ты молодец, — я не мог сказать ему сейчас, что он поступил глупо, я не мог сказать, что хочется выбить из него душу за то, что утаил правду, за то, что подверг себя этому аду, сам, добровольно… Это бы означало добить, а я не мог так с ним. — Ты молодец. Ты спас меня, слышишь? Теперь все позади, теперь я о тебе позабочусь, — губы скользили по его коже на щеке, я убрал волосы с его лица и прижал крепче. — Отстань, — он толкнул меня, отворачиваясь, — не целуй… — плотнее сжал губы. — Мне сдохнуть хочется. Все поняв, я перевел дыхание. Страшные подозрения стали реальностью. — Тебя изнасиловали? Он не ответил, но я уже знал. — Кто? Молчание. — Глеб? Неуверенный кивок. — Один? — слова вырывались холодно, безэмоционально, но каждое подтвержденное им подозрение убивало во мне какую-то часть. Я знал, что прежним уже не стану, и что уж точно не успокоюсь, если Глеб, как ни в чем не бывало, продолжит жить дальше. — Да, — едва слышно. — Как? — Блядь! Что за допрос? Тебе это доставляет удовольствие, да? Он дал мне в рот, понял? Теперь легче? Дал в рот, заставил сосать, приговаривая, что лучше это сделаю я, чем ты. И я верил каждому слову и сосал старательнее, чтобы он был удовлетворен только мною, чтобы забыл о тебе. И я бы дал каждому и давал бы до тех пор, пока их от меня не начало бы тошнить, или пока сам бы там не сдох. Я не могу тобой рисковать, чтобы по моей вине с тобой такое же. Даже если это был блеф, даже если Глеб брал на понт. Но я не мог пустить все на самотек… Я просто не мог… Каменное лицо ничего не выражало: я смотрел вперед, ловя световые хвосты фар проезжающих мимо машин. Поль замолчал и теперь, отвернувшись, смотрел в боковое окно. «Нужно было рассказать мне все с самого начала. Я бы принял меры. Я ждал этого, я был давно к такому готов. И я был уверен в тебе, что ты все расскажешь, не будешь скрывать от меня звонки Глеба. Я был уверен в этом, черт», — крутилось в голове, но я продолжал молчать. Поль совсем притих, зажав ладони голыми коленками, он ждал моего вердикта. Но я просто повернул ключ в зажигании — заработал мотор. Мы поехали дальше в гробовой тишине. Он больше не плакал, вот только мне хотелось выть даже сильнее, чем, когда я увидел его на коленях перед тем мужиком.