Научи меня прощать

Белые простыни, солнечный свет играет на шторах. Тело затекло, особенно рука, на которой лежит его светловолосая голова. В комнате запах гортензии, от наволочек исходит свежий запах травы, должно быть, гостиничный кондиционер для белья. Но самый насыщенный и ощутимый здесь его запах: миндально-перечный аромат кожи, усиливающийся на волосах. Бледно-розовые, приоткрытые губы, движение глаз под закрытыми веками с такими же светлыми, как и волосы, ресницами. Он спит уже некрепко, часто дышит, будто бежит куда-то, тревожно сведены к тонкой переносице светлые, резные брови. Мои пальцы медленно рисуют круги на его плече. От прикосновений он начинает двигаться и, делая глубокий вдох, открывает глаза. Моргает часто и, наконец, осознав, где находится, поворачивает голову, смотрит на меня своими большими, голубыми глазами. Солнечный свет, отражаясь от персиковых стен, играет на его роговице, и сейчас даже видно, обычно незаметные, зеленые прожилки в ней. — Привет, — в номере так тихо, что мой хрипловатый голос кажется громким для нас обоих. Он морщится, тянется и, гладя теплой ладошкой мой живот, целует чуть выше соска. — Надеюсь, ты спал, — шепчет так же хрипло. — Здесь спокойно. Ты же спал? — Да. Не переживай, всё нормально. — Ты прав, я переживаю. И не верю в твоё «нормально». Приятно, что он волнуется. Я действительно словил бессонницу после случившегося. Стоит закрыть глаза, и тут же вижу этот пожар — горящая, искореженная тачка на переезде, с открытой настежь передней дверцей. Должно быть, Глеб был уже мертв, когда горел, а может и нет, может, пытался выбраться и даже открыл эту дверь, но, скорее всего, его зажало внутри, или повреждения от столкновения были настолько серьезными, что он не смог выбраться… — Ну вот, снова этот взгляд, будто видишь призраков. О чем ты думаешь? Хотя, не отвечай, я знаю… — он наклоняется ко мне и ведет губами от моих губ по подбородку к уху. Глаза закрываются сами собой, когда он касается моей кожи, его запах повсюду, я тону в его атмосфере — это самое лучшее, что может происходить со мной: его близость, быть только вдвоем, затеряться где-то, подальше от реальности, в которой… — Ты никого не убивал и ни в чем не виноват, разве только в том, что пытался мне помочь. Но ты не убивал его, слышишь? На твоих руках нет крови.  Мягкие губы осторожно касаются моего уха, я беру его за шею и зарываюсь в волосы пятерней. У него сексуальный маленький затылок, мне нравится чувствовать его в своей руке. — Отец так не считает. — Он неправ, он никогда не был прав ни в чем, что касается нас, — его голос проникает в самый мозг, окутывает, морочит — это приятно. Приятно все, что он делает, что говорит, как говорит, как дышит, и как движется его горячее, изящное тело под простыней. — Мы далеко. Всё уже позади, и ты со мной. Теперь всё будет хорошо. Ты так долго обещал мне это, и вот оно наступило. У нас все хорошо, Никит, пора всё отпустить. Я не могу ответить, потому что он целует меня так, как это делает только он. От его прикосновений снова плавление в легких, я обнимаю обеими руками и прижимаю крепко, насколько могу, но так, чтобы не причинить боли, хотя хочется еще сильнее, грубее, жестче. И я знаю, что могу делать с ним все, что хочу — он не откажет, никогда не отказывал. Но сейчас даю ему право руководить, пусть сам покажет, чего хочет, пусть… Он забирается сверху, садится, не отрывая губ от моих. Наши эрекции уже слишком ощутимы, и мне приятно чувствовать его твердый член на своем животе. — Я всегда с тобой буду, что бы ни случилось. Ты же знаешь?.. Я всегда буду рядом, — он уже слишком сильно хочет, толкается в мой кулак, и я чувствую, как его головка в моей руке становится влажной. Это заводит слишком, но я снова сдерживаюсь — спешить нам некуда, да и секса не было уже несколько дней. Из-за стресса он ко мне не лез, и я был благодарен, а сейчас как блок в голове спал. Это утро и солнце на его коже, голос и нужные слова… Я чувствую, что все скоро встанет на свои места во всех смыслах. Он тоже торопиться не собирается. Губами скользит от шеи все ниже, грудь, потом живот… Светлая макушка скрывается под простыней, вижу лишь его тонкие пальцы на своем животе, он гладит меня, слегка впиваясь ногтями в кожу, и контрастные ощущения от его руки смываются накатившим возбуждением от ощущения его дыхания на головке… Но нет — он не берет в рот. Медлит. Целует лобок, сжимая мои яйца другой рукой. Теперь его рот исследует и их. Горячий… жадный, но осторожный. Он облизывает член по всей длине и, наконец, берет… Не резко, но чувственно, с каждым разом немного глубже, я знаю его технику, и не ошибаюсь — поиграв еще немного, привыкнув к ощущениям, он глотает. Глаза закрываются, когда я подаюсь бедрами навстречу фрикциям. Сосать он умеет, но намного важнее то, что он это любит. И я сдерживаюсь, но как-то все сложнее становится контролировать себя, я в секунде от того, чтобы не начать долбить его в глотку. Но срываюсь. Сгибая ноги в коленях, сажусь, и, сжимая пальцы на его шее, не даю отстраниться, а сам толкаюсь. Останавливаюсь тогда только, когда чувствую, что его ногти впиваются мне в бедра на полном серьезе, и разжимаю пальцы. Он смотрит на меня влажными глазами: по щекам слезы, блестящие, раскрасневшиеся губы, он вытирает обратной стороной ладони мокрый от слюны подбородок и улыбается. А я… — Иди сюда, — я больше не могу, забираю обратно инициативу, хватит с него и дозволенного. Его нога на моем плече, другая упирается в грудь, узкие бедра разведены несильно, но и так вполне достаточно, чтобы… Горячее тело принимает охотно, призывно раскрываясь на каждое движение внутри. Когда он принимает полностью, я уже готов кончить, но волшебным образом получается отсрочить разрядку. Ему бы не понравилось такое быстрое завершение, а я хочу, чтобы ему нравилось… чтобы он удовлетворился полностью. Люблю смотреть на плотно прикрытые веки и болезненно сведенные брови, нравится, как меняются его черты, когда он уже близок, нравится, как неуловимо для себя он бегло облизывает губы в процессе. Когда особенно хорошо, он может прикусывать кожу на своих предплечьях, так же как и целовать их, если мои вне зоны досягаемости. Но я всегда стараюсь подставить под его губы свое тело, потому что люблю, когда он кусается — неосознанно больно впивается, а потом, едва придя в себя, зацеловывает свои укусы на моих плечах, руках, иногда спине. Я в долгу, конечно, не остаюсь. В отличие от многих он не прячет засосы под высокими воротниками, он любит демонстрировать мои художества на своем теле, ему нравится осознавать себя принадлежащим, связанным, несвободным и нравится ловить на себе осуждающе-заинтересованные взгляды, он любит провоцировать — такой уж он, мой Поль. Пот струится от висков ниже, я чувствую мокрые капли на лице, дышать уже нечем, но когда я слышу его предоргазменные стоны, то лишь ускоряюсь — хочу, чтобы у него искры из глаз сыпались, хочу… хочу… — Люби меня одного. Больше никто, никогда между нами, обещай. — Обещаю. Он вздрагивает подо мной, рваное дыхание опаляет кожу. Шепчет признания, как всегда, срываясь едва ли не в истерику, влажным голосом что-то вымаливая. Я лишь прижимаю сильнее, и отвечаю, как всегда, лаконично на все его откровения: — Люблю тебя, — что еще можно сейчас сказать? Разумеется только правду.