Научи меня прощать

Дни, как в тумане — серые, подлые будни. Пары не помню о чем, то ли на все хожу, то ли нет — не понимаю. На работе сказали взять отпуск. Херово работать стал: в вену не попадаю, где уж тут всё остальное? Ну, ладно, отпуск — так отпуск. Только без работы бухается жестче. Телефон отключил — пошли все к черту, но в этой очереди я, кажется, первый. Ничего, переболит и отпустит, а если нет — тогда будь, что будет. Он играет сейчас, должно быть, на своей дорогущей скрипке и получает от этого непревзойденное эстетическое удовольствие — чтоб ты… мать твою, суку… Пидор, блядь. — Никит, ты не слышишь? — спрашивает Вова или Дима, не помню, короче, тот мой кент, с которым мы сегодня бухать идем после пар. — Что? — Ты не слышишь? Тебя зовут, — тычет пальцем куда-то в сторону, пока мы с общим потоком выходим из парадного входа универа. — Где? Кто? — Да я не знаю его. Вон, блондин какой-то. Оборачиваюсь. Он идет. Нет, плывет — невесомо, как в замедленной съемке. И в голове стерильность вакуума нарушает мелкий, начинающийся снег — моё непонимание, будто миры наложились друг на друга, параллельные реальности — моя и его. — Тебя быть здесь не должно.   Ярко-синие глаза затмевают окружение. И вместо ответа я отхватываю звонкую пощечину, но боли совершенно не чувствую, только странное покалывание на коже, как ток от контакта со сверхъестественным. Вова или Дима пытается встать между нами — наверное хочет защитить меня от нападения, придурок. Но я не даю, убираю сокурсника в сторону, лишь ближе шагая к Полю. — Давай еще. — Хватит с тебя. Вот теперь всё кончено, — он разворачивается и уходит прочь. Узкий силуэт чеканит шаг, неестественно прямая спина, стрижка еще короче, взъерошенные волосы на затылке. Это реально он? Здесь. Я иду следом, вдоль решетчатого забора ВУЗа. — Ты куда, а бар? — слышу в спину. — Стой, — догоняю, слегка ускорившись. Дышать нечем, сердце колотится, как сумасшедшее. — Стой, психопат, — хватаю за руки. — Подожди. — Это я психопат? — он смотрит зло, часто дышит. — У тебя телефон отключен пять дней. Я думал, случилось что. — Ты поэтому прилетел? — Да, поэтому. Теперь, убедившись, что ты жив-здоров, хочу уйти, — у него снова акцент сильный, а я раньше не замечал. — Не хочешь. — Иди на хуй. — Поль… — у него холодные руки и кожа на скулах. Он закрывает глаза, когда я касаюсь его лица. — Прости. Сложно всё. — Я чувствую, как сложно. Давно пить начал? — Как ты уехал, так и начал. Он накрывает ладонями мои руки и смотрит в глаза — совсем близко, дыхание на коже едва уловимо, он почти прозрачный и от этого всё происходящее выглядит, как сюр, ну, или банальнее — глюки моего отравленного алкоголем сознания. — Это, правда, ты? — выдыхаю, сил не остается, сам тянусь к нему, касаюсь лбом его лба и прижимаю крепко, руки смыкаются за его спиной — невесомый такой, как же я отвык… — Не нужно было прилетать. Теперь мне будет только хуже. — Почему ты считаешь, что плохо тебе одному? — он шепчет мне в шею с перерывами для вдоха, и я слышу, как начинает дрожать его голос. — Потому что решение остаться там было твоим. — Вот именно — «решение остаться». Расстаться ты захотел пять дней назад. — Всё ты понимаешь. Знаешь, что я имею в виду. — Знаю, конечно: ты — полный мудак, ничего не меняется. Я обнял его крепче. Смех сквозь слезы — ей-богу шиза. — Там парень на нас смотрит. Кто это? — Никто, просто сокурсник. — С чего бы это «просто сокурснику» все еще на нас лупиться, а не валить, подавляя отвращение? — Не ревнуй, знал бы ты, как это сейчас глупо, — я продолжал обнимать его, зарываясь пальцами в мягкие волосы, прижимаясь все сильнее. Страшно отпускать его, очень страшно. Так с ума можно сойти. — Так уж и глупо? — недоверие в его голосе вызывало улыбку. Он явно не понимал, как я живу все это время, здесь, без него. — Я проверял, у меня не стоит ни на кого, кроме тебя. Так что… Все тело его напряглось, он попытался меня оттолкнуть. — Ты проверял? Ты серьезно? Ты в край охренел? Совсем уже спятил, мне такое говорить?! Кто я для тебя вообще?! Я не дал ему продолжать, накрыл губами дерзкие губы и больше не позволил ничего говорить. Он не сразу согласился, поупирался еще немного, очевидно, требуя подробностей, но потом сдался. Обхватил мою шею руками и целовал уже сам — жадно и больно, как тогда, в наш последний раз — голодный и резкий, озлобленный.