Процесс исцеления

Пьетро был в Школе Ксавье один раз, совсем недавно, но времени рассматривать здание как следует у него тогда не было. За ним гналось рассерженное пламя, наступало на пятки, грозило схватить распахнутой раскалённой пастью, несмотря на невероятную скорость. Не догнало, не успело, охватило в бессильной ярости особняк и сложило, легко, точно карточный домик. Заперев внутри — под горячим огненно-алым замком — мечты, надежды и будущее юных мутантов профессора Ксавье. Теперь Пьетро смотрит, как его собственный отец и сосредоточенная спокойная Джин восстанавливают особняк по крупицам, стирая с каждым аккуратно лёгшим на своё место кирпичиком, страшную память недавних событий. Джин перебирает тонкими пальцами в каком-то выверенном ритме, зелёные глаза сияют, и мягкий поток волос вздрагивает, переливаясь в такт движениям хозяйки, шевелится словно от ветра, хотя воздух на поляне неподвижный и густой. Скотт стоит сразу за спиной Джин, словно прикрывая её, хотя война уже закончена. У него руки в карманах — пренебрежительно-равнодушный жест — но во взгляде, даже за плотными стёклами очков ясно читается восхищение. Эрик, оценив ситуацию, легко взмывает в воздух, и дети — которых, профессор, Хэнк, Рейвен не устают убеждать не бояться — всё равно отшатываются от него, смотрят вверх опасливо. Но Пьетро не успевает обидеться за отца — Эрик деловито переглядывается с Джин и — даже не двигая руками — одним лишь взглядом вплавляет в каркас дома металлическую балку. Пьетро тяжело стоять — гипс тянет к земле, костыль оттягивает руки непривычной тяжестью. Пьетро хочется сорваться с места, взбежать легко по восстановленным Джин ступеням, помочь, может быть, удивив отца, перекинуть ему очередную балку раньше, чем тот использует силы. Но он и так едва ходит, покачивается, как старик, на каждом шагу, шипит неловко и расстроенно себе под нос. От него толку мало. И потому Пьетро остаётся только смотреть на Эрика с земли, запрокинув голову, убеждая себя, что он вовсе не восхищается, как мальчишка, отточенной чёткостью движений Леншерра, тем, как беспрекословно повинуются его воли огромные куски металла. У Эрика невероятная сила, и — глядя на умиротворённое лицо отца — Пьетро чувствует светлую гордость, словно это он сам использует магнетизм во благо. *** Вскоре выясняется, что возвести внешние стены особняка оказывается намного проще, чем позаботиться о внутреннем убранстве. Восстановленная Школа пахнет сухим песком, старым деревом и немного озоном — свежо и остро. Скотт важно поясняет всем желающим, что это побочный эффект от использования сил Джин, и та удивлённо смеётся, пожимая плечами. Пьетро считает, что это запах пустоты. Дети узнают коридоры старого особняка, радостно разбегаются по зданию, лишь замирая изумлённо — каждый раз — перед пустыми комнатами и залами. Над внутренним наполнением Школы Джин и Эрику ещё предстоит поработать. Единственный, кого не смущает обилие пустого пространства, — Курт. Он забирается радостно на лестничные перила, замирает там неподвижной умиротворённой статуей, обвивается длинным гибким хвостом. — Прекрасно, — говорит Курт благоговейно, обращаясь к Джин, и на щеках, на подбородке девушки спелыми вишнёвыми пятнами расцветает благодарное смущение. — Какая великолепная сила! На Эрика дети смотрят с тем же восхищением, что и на Джин, но куда более боязливо. И ни за что не благодарят. Отец идёт следом, когда Хэнк помогает Пьетро взобраться на крыльцо. Он тоже подставляет Пьетро руку, но спотыкается сам на пороге, смотрит молча, с лёгким удивлением на щедро политые заходящим солнце ступени под своими сапогами. — Давно не был здесь? — говорит Хэнк хрипло, и в его голосе осуждения больше, чем вопроса. Эрик поднимает глаза, и воцарившаяся в них мрачная пустота заставляет умолкнуть даже язвительного Зверя. — Всё не доводилось, — отзывается Эрик далёким эхом. — Не знал, как зайти правильно. Не был уверен, что меня здесь ждут. — Тут ты прав, — подтверждает Хэнк, и его вздох больше похож на осуждающее рычание. — Тебя не слишком ждали. Они все знают, что слова учёного рождены многолетним сплавом злости и боли. В них нет всей правды. Пьетро видел глаза Чарльза, когда тот смотрел на Эрика — на Эрика, возводящего вокруг себя магнетический непроницаемый купол; на Эрика, направляющего всю силу, что есть у него, на Апокалипсиса; на Эрика, расплавляющего шлем в собственных ладонях. Это чертовски глупо, думает Пьетро, но, кажется, Чарльз — вопреки жестоким словам Хэнка — готов был ждать Эрика всю жизнь. Пьетро действительно рад, что кто-то в этом мире способен любить его отца — пусть и наделавшего кучу откровенно идиотских ошибок — столь сильно. Пьетро переживает, что его собственные чувства к отцу только пробуждаются, что они недостаточно сильны, что их будет мало. — Меня тоже тут не ждали, — говорит он быстро, старается, чтобы слова не застревали в горле плотным непроницаемым комом. — Я как-то сам пришёл. Утешение, наверное, неубедительное, но губы Эрика изгибаются в ответ в слабом подобии на улыбку, и даже если эта улыбка не отражается в глазах, Пьетро этого достаточно. *** Пьетро предполагает было, что больше всего о соответствии нового облика Школы старому будет переживать Чарльз, но профессор неожиданно относится к происходящему так же меланхолично, как Курт. Джин поспешно воссоздаёт из пепла уютное кресло, и Чарльз мгновенно устраивается в нём, подтягивает руками неподвижные ноги, вздыхает удовлетворённо. Полностью профессор расслабляется всё же только тогда, когда Эрик занимает место за спинкой кресла, замирает неподвижным изваянием, словно был здесь всегда. — Не та обивка, — ворчит Чарльз, показывая на подлокотник кресла и смеётся — хрипло, слабо — не дожидаясь, пока Джин вскинется, готовая оправдываться виновато. А потом говорит, мягко и нежно. — Отдохни, Джин, милая. Ты сделала так много для нас всех. Джин качает головой возмущённо, не дожидаясь, пока отзвук голоса профессора растает в воздухе, и Ртуть отодвигается, когда кончики рыжих локонов колко бьют его по щеке. — Я ещё не восстановила так много, — говорит девушка звонко. — Ученикам негде спать… Позвольте мне закончить! Чарльз хмурится, и в светлых глазах, окружённых тёмными дугами, отражается печальное недоверие. — Закончить? — повторяет он эхом. — Боюсь, это слово не подходит к тому объёму работы, который нам ещё предстоит осилить, Джин. Отдохни, прошу тебя. Высвобождение силы Феникса не может пройти бесследно. Джин недовольна, растеряна, но она кивает головой согласно и послушно уходит, выскальзывает за дверь подвижным отблеском рыжего света. Чарльз вновь опускает тяжёлые веки, и Эрик наклоняется к нему беспокойно. — Она не послушает, — разбирает Пьетро в полушёпоте профессора. — Она такая упрямая. Пьетро совершенно не хочется разбираться в неведомых проблемах, которые предвидит Ксавье. Они ведь и так разобрались с чудовищными планами древнего мутанта, верно? И теперь Пьетро, кажется, наконец оказывается в почти защищённом месте и почти обретает семью. Если семьёй можно назвать отца, который даже не смотрит в сторону своего сына. Что ж, с этим ещё можно мириться. Эрик не отрывает напряжённого взгляда от погружённого в свои мысли Чарльза, и хотя они оба здесь, рядом, оба знают о присутствии третьего, Ртуть чувствует себя неожиданно одиноким, брошенным. Он переступает с ноги на ногу — точнее, пытается, гипс тянет вниз, делает тело похожим на неповоротливую тумбу, — и подаёт голос, разбивая удручающую тишину: — Чего вы боитесь, профессор? Разве Джин не… Пьетро пытается построить свои мысли в соответствии со сложившейся ситуацией, ловит их, разбегающиеся упрямо. Простой путь к отцу — через признание — проложить не удаётся, поэтому приходится искать более сложные. Например, постараться быть на одной волне с профессором и Эриком, чем не метод? Что-то ощутимо толкает Пьетро в здоровую ногу, прерывая на полуслове, — и, чёрт, у него даже не выходит быстро развернуться, чтобы встретить врага лицом к лицу. Как он бесполезен теперь. Правда, в готовности к атаке не оказывается никакой необходимости. На Пьетро нападает лишь металлическая конструкция, быстро и неловко слепленная, но в целом весьма напоминающая стул. Эрик смеётся — негромко, зубасто и искренне — пока сын таращится на него благодарно, и у Пьетро, кажется, каким-то странным образом меняются пункты на шкале восхищения. Эрик вместе с Джин восстанавливает целый особняк, это невероятно, но сооружение этого нелепого металлического стула — стула, призванного поддержать Пьетро, — почему-то заставляет тянуться к отцу больше, чем все предыдущие действия. — Садись, — командует Леншерр почти весело, и Пьетро плюхается на стул послушно, едва не роняет костыль. — Отдыхай и не думай о том, что тревожит Чарльза. Ртуть почти готов согласиться — готов, несмотря на извечное любопытство. Он всё равно всё выяснит потом. Но Чарльз отвечает на вопрос сам, отвечает неточно и туманно, но этого хватает, чтобы в просторной комнате вмиг стало темнее. — «Разве Джин не обуздала силу Феникса», это ты хотел спросить? — произносит Ксавье мрачно и — когда Эрик и Пьетро замирают синхронно — продолжает. — Пьетро, Силу Феникса нельзя подчинить до конца. *** Чарльз прав — Джин не останавливается, не слушает его. Днём, когда солнечный свет развеивает тёмные мысли, разрывает сумрачное полотно на сотни неравных кусочков, девушка восстанавливает особняк изнутри, собирая замысловатыми движениями тонких пальцев утраченное, казалось, убранство. Рейвен — оправившаяся, расцветшая, сияющая, как прежде, — берёт на себя задачу добровольного экскурсовода. Она радостно пользуется вниманием и восхищением своей юной спутницы и больше рассказывает забавные истории из своего и Чарльза детства, чем действительно указывает, где какая вещь находилась. — Здесь когда-то была ваза, — говорит Рейвен звонко. Она сияет синим, переливает тонкими чешуйками и прекрасно себя чувствует в истинном облике. — Любимая ваза доктора Курта* — отчима Чарльза. Всегда её терпеть не могла, можешь не восстанавливать. Эрик тоже принимает участие, летает по коридорам неслышно, не утруждая себя касаться ногами земли. Он в большей мере занимается укреплением особняка, не загружая свои мысли мелкими деталями, прощупывает фундамент, опору дома, добавляет сваи, вплавляет металл в основу строения. Пьетро, слоняющийся первый день в бестолковом бездействии по комнатам, исследовавший возможность применения способностей, учитывая сломанную ногу, вскоре находит себе занятие получше. Он про себя — и, пожалуй, очень самоуверенно — называет это сближением с отцом. На деле же он просто ковыляет за деловитым Эриком по длинным — бесконечным, кажется, — коридорам, пытается отстукивать костылём особый ритм, напевает, не пытаясь даже приглушить голос, и наконец дожидается того момента, когда отец замедляется, разворачивается прямо в воздухе. У него одновременно сердитый и позабавленный взгляд, и сперва цель этой внеплановой остановки — ядовито поинтересоваться у Пьетро о целях его преследования. Пьетро решает мгновенно, что «хочу получше узнать отца» не слишком применимо в сложившейся ситуации, проглатывает в очередной раз рвущиеся с языка слова и нахально утверждает, что ему скучно. — Как ты рассчитываешь, куда именно поставить металлическую планку и какого размера она должна быть? Ты не боишься случайно свернуть дом? Золото — тоже металл, под домом Чарльза не спрятан клад? Эрик не выглядит привыкшим к подобному шквалу вопросов, озадаченное выражение на его лице приводит Пьетро в умиление. Отец не отвечает ни на один из вопросов, встряхивает головой сердито и молча взмывает выше, под потолок, туда, где чердак ещё не достроен, не воссоздан. Снова уходит. Пьетро остаётся только запрокинуть голову беспомощно. У него раздражающе ноет здоровая нога — от непривычной медлительности движений и от того, что ей приходится поддерживать вес всего тела — и обида, казалось, ушедшая, вновь заполняет с головой. — Сматываешься? — говорит он сердито вслед Эрику, уверенный, что его не услышат. — Опять сматываешься. А потом молния на джинсовой куртке дребезжит тоненько, позванивает раздражённо, и Пьетро успевает только вцепиться в костыль, потому что его резко тянут вверх, за все металлические заклёпки, что есть на его костюме. На миг перехватывает дыхание, земля уходит из-под ног, а потом перед лицом вновь оказывается Эрик, и то озадаченно-весёлое выражение всё ещё держится на его лице и в стальных глазах. — Надо проверить, укреплён ли чердак, — замечает Эрик так легко, словно они с Пьетро всю жизнь обсуждали строительство дома для мутантов. — Мне потребуются лишние руки. Не против посидеть где-нибудь наверху и помочь мне, пока я буду работать? Пьетро прекрасно знает, что отец обманывает. Мутанту с такой великолепной — почти всемогущей — силой под силу справиться с укреплением чердака без помощников. Но он не собирается отказываться от такой великолепной — и неожиданной идеи — только трясёт головой согласно, улыбается отцу ярко, во весь рот: — Не оторви значки, чувак, они винтажные. Смотри, тут даже Битлы есть. Ты слушал Битлов, да, ведь? Пьетро успеет пообижаться позже. *Курт Марко - отчим Чарльза.