Follow your deepest reality

Семен резким движением сел в привычно скрипящее кресло и сжал руками виски. Воспоминания, как и всегда, вызывали то тупую боль за грудиной, то неистребимое желание себя покалечить. Несмотря на то, что с момента той истории минуло уже пять лет, он до сих пор неосознанно любил и ненавидел все, что так или иначе было с ней связано. Ее имя, цвет волос, прическу, голос. Хотя к началу этой запутанной и неприятной ситуации Семен уже успел попробовать отчаяние на вкус, во многом благодаря Лене, он еще не был сломлен окончательно. Не начал считать надежду ненужным атавизмом, не замкнулся в четырех стенах своей компьютеризированной кельи. Для начала своего на редкость мучительного разбора, Семену пришлось вспомнить то, что он мог бы назвать своей первой влюбленностью. Но, как и почти всякая влюбленность, она не была взаимной, и не принесла ему ничего, кроме боли, отчаяния и очередного усиления ненависти и самоуничижения. *** Произошедшее с Леной сильно подкосило Семена. Во всех планах – начиная от бессвязных ночных кошмаров и заканчивая стремительно ухудшающимся здоровьем. С титаническим трудом он заставил себя не вспоминать о случившемся и жить дальше, чтобы не скатить все свои дела в самую задницу. Но Семен никогда не был ни титаном, ни полубогом, и этот титанический труд не мог не отразиться на его состоянии. Ранней зимой, когда все в институте готовились к зимней сессии, а за окном выли метели, Семен проснулся задолго до будильника от скручивающей боли. И это была далеко не депрессия – струи кровавой рвоты, окрасившие его постель в неприятные оттенки, явно намекали на проблемы с желудком. Он вызвал карету скорой помощи и попросил соседку приоткрыть дверь для врачей. Спустя каких-то полтора часа, Семен уже лежал под капельницей в местном отделении хирургии. После всех адских процедур этого филиала инквизиции он не мог даже порадоваться тому, что нет необходимости его оперировать. Но почти двое суток голода, жажды, головокружения, болезненных уколов, капельниц и кошмарных обследований он запомнил надолго. За окном палаты пролетали недели, мрак зимы сменился хмарью весны, а Семена все никак не хотели выписывать. Состояние его здоровья с виду не внушало опасений, но каждый раз вскрывались новые особенности и подробности, вызывающие внимание врачей и сочувствие медсестер. Под конец Семен уже чувствовал себя эдаким заспиртованным экспонатом – благодаря покладистому нраву он очень полюбился студентам-медикам как наглядное пособие. Другие пациенты больницы реагировали со злобой или раздражением, Семену же было откровенно смешно, когда на его впалом животе чертили ручкой линию печени, или когда очередной недоучка пытался слушать его не той стороной стетоскопа. К тому же, обладая недюжинной памятью, Семен был нарасхват и при опросе пациентов – он мог удивительно точно вспомнить и назвать студентам все интересующие их болячки, вплоть до года, когда он их перенес. Подобные встречи со студенотой скрашивали скучные больничные будни Семена, поэтому он не считал нужным на это жаловаться – кроме, пожалуй, тех моментов, когда студенты отрывали его от законного сна. За ту весну он успел полежать в больнице дважды – сразу после выписки у него началось внеочередное обострение. Только в середине весны, в самую влажность и грязь, изрядно похудевший Семен получил очередную выписку и путевку-направление в санаторий на ближайшее лето. Вернувшись к учебе, Семен схватился за голову – он пропустил месяцы, валяясь в больнице, и теперь для сдачи хвостов ему оставалось только четыре недели. Проведя их практически без сна и наплевав на запреты врачей, он все же сумел с отличием закрыть очередной курс своего обучения. Но с чистой совестью завалиться спать ему было, увы, не суждено. Прознав о тяжелой болезни отличника, куратор группы предложила ему поехать на месяц в санаторий. Институт оплачивал половину путевки, а направление из больницы позволяло ему получить все необходимые бумаги без высиживания в длинных очередях. Недолго думая, Семен согласился, справедливо полагая, что смена обстановки пойдет ему только на пользу. Жизнь медленно начинала налаживаться. *** Развалившись на потертом сидении туристического Икаруса, Семен направлялся к месту своего добровольно-принудительного отдыха. Санаторий № 14 при местном хлебокомбинате располагался в полусотне километров южнее города, около бьющих из недр земли железных ключей, горячих и не застывающих даже зимой. Как и практически любая пригородная база отдыха, он процентов на 90 являл собой наследие совдепии – старые корпуса, построенные чуть ли не при Сталине, полуразвалившиеся коттеджи, покрытые треснувшими от времени плитками дорожки. Однако неизбежная модернизация докатилась и до этого удаленного уголка отдыха. В каждом двухместном номере был установлен телевизор, общая для двух постояльцев морозильная камера, телефон и даже просторная душевая кабина. Но все это было смонтировано так душевно, что по телевизору не шло ни одного русского канала (смотреть «Хеллбоя» на казахском или татарском Семену даже понравилось – давно он так не смеялся), телефон не работал даже в пределах здания, а душевая кабина могла с легкостью превратиться в душегубку. Семен чуть не устроил небольшой потоп, просто закрыв дверцу до щелчка. Поначалу его поселили за отсутствием номеров в какой-то хозяйственный чулан с телевизором. Шкаф, подчистую забитый туалетной бумагой в упаковках, а также больничного вида навесной шкафчик с символичной надписью «Смотри что берешь» и озорной припиской «И лучше не бери» даже не удручали, а, скорее забавляли – это было немногим хуже большей части комнат, а отсутствие соседей только радовало. Потому что этим же вечером Семен убедился, что с контингентом отдыхающих ему не слишком-то повезло. На вечере знакомств, обязательном для студеноты мероприятии, присутствовало немало колоритных личностей. Стеснительные молодые студентки гуманитарного ВУЗа, суровые техники из машиностроительного института, выдающихся габаритов спортсмен по имени Магомет, пара старшекурсников из института Семена, да несколько тихих и нелюдимых, как Семен, программистов – в целом, адекватная подбиралась бы компания, если бы не присутствие студентов еще одного учебного заведения. По неизвестным причинам в их же смену набрали учащихся из провинциального ССУЗа. Все как на подбор они были одеты в спортивные костюмы разных цветов, несмотря на то, что спортсменами не выглядели даже на самый непритязательный взгляд. Свое учебное заведение они ласково именовали «хазой», тискались со своими хихикающими одногруппницами и до поры до времени не касались ни Семена, ни приехавших с ним старшекурсников. *** Но ничто не вечно под луной. Чулан с хозяйственными приблудами зачем-то потребовался администрации санатория, и Семен был перемещен в комнату парой этажей выше, где уже плотно обосновались выходцы из соседнего городка. В первый же вечер, когда Семен прогуливался и кормил комаров, не сговариваясь, они уничтожили треть его продовольственных запасов. Разумеется, никоим образом его об этом не предупредив. Семену подобное было не по ноздре, но в одиночку ничего поделать с тремя комнатами курящего и матерящегося быдла он не мог. Возможно, на этом его счастливые деньки бы и закончились, и отдых был бы безнадежно испорчен, но помощь пришла с весьма неожиданной стороны. Он сидел один в столовой главного корпуса и в очередной раз раздумывал, куда бы перенести для сохранности оставшийся запас домашней еды. Внезапно его раздумья прервала девушка с голубовато-зелеными волосами и несколько экзотической для этого захолустья азиатской внешностью. Длинные волосы ее были собраны в два хвоста, свободно ниспадающих чуть ли не до пола. Она буквально сходу начала что-то тараторить, да так непрерывно, что Семен первые несколько секунд напоминал на редкость ошеломленное таким напором изваяние. – Привет, ты Семен, верно? А меня Маша зовут, вообще-то, Мария, но лучше ты меня Машей зови. Мы виделись пару раз, я в одном институте с тобой учусь, с одного курса, только я давно тебя что-то не видела, с летней практики даже, вот уже год почти. Тебе еще тогда грамоту как отличнику вручили, помнишь? Я все думала – куда он пропал так надолго? Когда увидела тебя здесь – обрадовалась, но ты неразговорчивый был какой-то, даже не поздоровался. И вот ты здесь, сидишь весь такой печальный, хмурый, словно на обед не курица, а одна овсянка. Ты ее, похоже, не любишь, раз на завтраке ничего не съел. Так что с тобой случилось, почему злой такой? Может быть, помощь тебе нужна? Всю эту кучу слов Маша выдала за какие-то несколько секунд. Эминем и Тина Канделаки повесились бы от зависти. Их скорострельность по сравнению с этим словометом была поистине ничтожна – а ведь Семен еще и слова мог разобрать! Когда же он, уловив паузу в ее потоке красноречия, сумел объяснить суть своей проблемы, Маша успокаивающе кивнула и махнула кому-то за соседним столиком своей тонкой рукой. Так в жизнь Семена вошли еще несколько новых знакомых. Вместе с Машей, Валерой и Николаем они перетащили весь запас продуктов в безопасную комнату. Провинциальная гоп-компания даже не пыталась протестовать. Впоследствии всего их энтузиазма хватало только на то, чтобы жалобно клянчить у Семена еду или деньги на проезд, благополучно ими пропитые. С этого момента отдых Семена и стал по-настоящему полноценным – таким, каким и должен быть летний отдых в санатории. По несколько раз на дню Маша и компания приглашали его в бассейн, наполненный теплой и несколько ржавой водой, безуспешно пытаясь научить его хотя бы не тонуть. Они дружной группой гуляли по сосновому бору, кормили белок-попрошаек, осторожно обходили валяющихся посреди кустов полудохлых и дурно пахнущих змей. Семен ясно понимал, что без участия Маши так легко адаптироваться к пребыванию в команде ему бы не удалось. И он был благодарен своим новым знакомым за то, что они помогли ему раскачаться. Он формально разрешил им присоседиться к своим запасам продовольствия, но, к их чести, они никогда ничего не брали, не спросив разрешения. Однако их объединяли не только запасы. Музыкальные вкусы Семена совпадали со вкусами его новых соседей, а его кругозор позволял поддерживать беседы на множество различных тем, от аниме и манги до закрытых проектов аэрокосмической промышленности СССР. Тем не менее, он нашел способ отблагодарить своих новых приятелей. Семен накупил в городе сластей, отскреб от накипи свой древний кипятильник, и теперь они каждый вечер устраивали чаепитие после отбоя. Маша частенько оставалась ночевать с ними – видимо, компания трех парней ее никак не смущала. Будучи заядлой анимешницей, она знала также немало песен на языке оригинала и часто исполняла их под аккомпанемент расстроенной в хлам гитары Валеры. Настроить они ее не могли никак – в этой глухомани неоткуда было взять чистый тон для настройки. Маша не была обделена ни красотой, ни слухом, ни голосом, поэтому ее постоянное пение только украшало атмосферу их серой комнаты на время очередного чаепития. А ее излишняя разговорчивость перестала раздражать и удивлять Семена уже на второй день знакомства. Он привык к тому, что умолкала она лишь в четырех случаях – когда ныряла в бассейне, ела, спала или зачитывалась прихваченной из дома мангой. Дни отпуска постепенно проходили в играх и конкурсах. Узнав, что Семен намеревается защитить диссертацию и стать кандидатом наук (а тогда он имел несчастье высказать подобную идеалистическую ересь), даже апатичный Магомет его зауважал. А за превосходные навыки конспиратора при игре в «мафию» к нему благосклонно стал относиться и прочий интеллигентный люд. Под воздействием Маши и компании он не избегал сборищ народа, и ему это даже нравилось. Это было, пожалуй, лучшее лето на его памяти. Но, увы, это была его первая и последняя поездка в санаторий, потому что последний автобус прибыл и отбыл раньше положенного. Студенты успели погрузиться и с песней уехали в сторону освещающих небо огней города. А все надсмотрщики, включая куратора группы Семена, благополучно остались в санатории, добираясь до города на попутках. *** На новый курс Семен перешел изрядно посвежевшим и далеко не таким разбитым. Позиции его былых противников утратили прочность, и теперь никто не мешал ему спокойно приобретать знания. Куратор знатно обиделась из-за летнего происшествия, но Семену не было до этого никакого дела. Перед отъездом они успели обменяться контактами, и теперь он мог поддерживать культурные беседы со своими новыми знакомыми. Друзьями Семен их назвать все же не мог – слишком многое их разделяло. Но от этого никто из них не относился к нему неблагосклонно. Несколько раз он пересекался на учебе с Машей, пару раз они даже гуляли вместе, хоть и не наедине. Порой они весело болтали часами на любые темы, обсуждали прочитанные книги, спорили. И Семен понимал, что с утратой этой призрачной связи он вновь, как паук, уползет прочь от людей, домой, в серый мрак четырех стен. Рабочий стол его украшало несколько фотографий с летних каникул, и только когда в город тяжелой поступью вошли зимние морозы, когда метровый снежный покров перестал таять, превращаясь в слякоть, он отдал себе отчет в том, что его эйфория несколько затянулась. Он стал замечать, что заглядывает на страницу Маши гораздо чаще, чем это позволительно, что жадно вчитывается во все ее новости. Каждую встречу с ней, каждый разговор, Семен вспоминал по сотне раз, и уже мог стенографировать их все по памяти. Вплоть до того, какую руку он подал Маше на прощание. Он не питал иллюзий насчет ее отношения к себе, все это время он прекрасно видел, как ухажеры подходят к ней и отступаются. Но патологически розовые очки мешали ревности, а доброе и отчасти легкомысленное отношение Маши только мешало Семену их осознать и сорвать. И посреди весны, когда любовь словно витает в воздухе, спустя ровно год после своего освобождения из казематов больницы, Семен осознал, что так больше продолжаться не может. Яркие сны с участием его возлюбленной резко контрастировали с окружающей его реальностью, но позволить себе не просыпаться он не мог. И Семен, не откладывая все в долгий ящик, написал ей откровенное и пространное признание, в котором явно и однозначно признавался ей в своих чувствах. Первой реакцией на его письмо было удивление Маши. Она явно не рассматривала Семена в подобном свете, и понимала не хуже него, что подобная попытка обречена на провал. Но неловкие отговорки в стиле «я не хочу сейчас отношений» Семен трактовал в наиболее верном, по его мнению, ключе. Когда девушка говорит так – она, как правило, не хочет отношений именно с тобой, а не со всеми и сразу. Но прямо и однозначно ответить отказом Маша боялась. Может потому что сама помнила свое первое признание и боль отказа, может потому что имела некоторые планы или надежды на Семена в дальнейшем, а может просто из-за неумения разобраться в собственных желаниях. Для отвергнутого Семена все было едино, но добило его далеко не это. В своем открытом всем ветрам анонимном дневнике, о существовании которого знали только наиболее близкие ее друзья, Маша оставила гневную заметку о том, что, мол, за эту весну ей признались в любви уже целых пять парней, и так ее этим достали, что хоть на стену лезь. Разумеется, имен и фамилий она не называла, но Семену хватило и этого. В тот момент, когда он прочел эту заметку, он почти физически ощутил, как внутренности с хрустом превращаются в осколки гранита, как внутри гуляет по-зимнему холодный колючий ветер. Теплое и светлое чувство погасло, как свеча на ветру, розовые очки растворились от кислотного дождя лютого гнева. Эти чувства он считал глубоко личными, и ни за что не выставил бы их на всеобщее обозрение так легко. Последней каплей для Семена, надолго выбившей его из равновесия, стало сообщение Маши о том, что она переезжает в северную столицу с новым парнем – тренером дзюдо, и будет пробовать строить карьеру уже там. Увидел он это сообщение спустя две недели после полученного отказа, но не стал требовать или скандалить – он имел на это не больше прав, чем прохожий с улицы. Вместо этого он попросил Машу о личной встрече. Специально чтобы объясниться. Они встретились в символичном месте – возле местного кладбища, на автобусной остановке. Семен был мрачен и измотан, по его лицу пролегли глубокие тени. Мария же, напротив, цвела и пахла, но увидев угрюмого собеседника, она спрятала улыбку, чтобы не травмировать его еще больше. Медленно прогуливаясь вдоль ограды, сворачивая на тесные улочки, они рассказывали друг другу о планах на будущее. – Глупо строить какие-либо планы, Маш. Любая мелочь может разрушить далеко идущие намерения, и ты покатишься в тартарары, – хмуро вещал Семен под аккомпанемент накрапывающего дождя. – Но ведь нельзя жить только текущим моментом! В смысле, неужели ты не задумываешься о том, что тебя ждет в будущем? – удивленно спросила Маша. Разговорчивость ее сдерживало осознание того, что причиной похожего на посмертную маску серого лица Семена отчасти является и она. – Я не строю планов дальше ближайших нескольких часов. Может, раньше я себе и мог это позволить, но в далеких планах слишком многое зависит от веры и надежды, – он усмехнулся, – а нынче они в большом дефиците. Некоторое время они шли молча. И когда вдалеке уже виднелась следующая остановка, Семен тяжело вздохнул и заговорил: – Я не хотел бы, чтобы между нами остались какие-то недомолвки. Что бы ни случилось, ты не совсем чужой для меня человек, и, как ты могла догадаться, ты мне далеко не безразлична. Я хотел попросить прощения за собственную навязчивость, больше такого не повторится. Я не стану больше навязывать тебе свое общество и искренне желаю удачи в Питере. И еще, вот, хотел подарить тебе на День Рождения, но не мог прийти без приглашения. Он протянул Маше небольшой прозрачный камень с золотой булавкой. Оттенок его неуловимо напоминал цвет ярких волос девушки и цвет ее глаз. – Аквамарин. Пусть он тебя защищает и приносит удачу. Она приняла подарок и слегка дрожащими руками прикрепила его к изнанке одежды. Бабушка учила ее, что обереги не стоит выставлять напоказ. Но, хоть получить подарок ей и было приятно, что-то в этом поступке Семена ее насторожило. И она постаралась ответить ему так, чтобы он не был обижен. – С-спасибо. У меня тоже для тебя кое-что есть. Держи, на память. Если будешь проездом в Петербурге – загляни, буду рада тебя увидеть. И когда я приеду в этот город выступать – обязательно пришлю тебе билетик. И Маша протянула Семену небольшую пластиковую фигурку анимешной девочки. С такой же прической, с таким же цветом волос, неуловимо на нее похожую. Молча, он сжал ее в кулаке, развернулся и ушел по-английски, не прощаясь, оставив Машу в недоумении. Спустя пару часов, в замусоренной бухте местной речушки пылал огромный костер, а Семен яростно рубил топором полусгнившие просмоленные остовы лодок, бросая их в огонь. Он хотел было бросить в чадящее пекло и фото с летнего отдыха, и фигурку вокалоида, но в последний миг спохватился. Чтобы забыть – необязательно уничтожать. Вещи не виноваты перед своими владельцами. Достаточно убрать их в долгий ящик и дать поработать времени. Но где бы взять это время, и чем его, черт возьми, занять, чтобы память, наконец, заткнулась? Семен взялся за топорище, парой энергичных ударов о камень вбил гвозди поглубже, а затем продолжил остервенело рубить лежащие вокруг куски древесины. Долгое эхо ударов и его звериный вой заглушались криками дерущихся чаек, непрерывно кружащих над бухтой, освещенной багровым пламенем летнего заката. *** Семен с трудом оторвал голову от клавиатуры. Десятый час утра, выходной. Мерный шум кулера, раздражающее мелькание курсора на экране монитора. Вечно одно и то же, сколько уже можно это помнить! Будь проклят тот, кто наделил его такой хорошей длительной памятью! Со стоном он распрямился – сломанные ребра хорошо давали себя знать. Семен посмотрел в нарисованные глаза стоящей на полке фигурки – небольшой яркой части его однотонного и запыленного холостяцкого логова. Несмотря на порядочный слой пыли, она не утратила ни цвета, ни жизнерадостности. В отличие от своего нового хозяина. Да, это было довольно свежее воспоминание, даже в сравнении с прочими. И оно не принесло Семену ни денежных трат, ни отбитых почек, ни сломанных ребер. Но именно после тех событий он и начал смертельно бояться отчуждения, обмана, игнора и прочих атрибутов постепенного отвращения. И со временем отказался от мыслей о любых отношениях, уверившись в том, что они невозможны для такого, как он. Почесывая небритый подбородок, Семен затрусил на кухню. В голове назойливой мухой крутилось еще одно воспоминание, Семен уже думал об этом мельком, не так давно… О чем? Схватив пакет молока и намереваясь вышвырнуть его со всем прокисшим содержимым в мусорный бак, Семен на миг задержал взгляд на рисунке. Ну, конечно же. Деревня. Сколько же лет прошло с той поры? Десять, двенадцать? Опустив руки, Семен медленно сполз по кухонной двери. Теперь он знал, и что (не) хотел вспомнить, и что его к этому принудило.