Follow your deepest reality

Ветер бил в лицо. Семен падал бесконечно долго. Имей он желание выделиться, ему бы удалось найти способы свести счеты с жизнью гораздо позаковыристее простого падения. Благородный яд, клинок или веревка могли бы сослужить ему неплохую службу, как из года в год они служили судам и заговорщикам. Но обмануть древний и могучий инстинкт самосохранения с их помощью было бы намного сложнее. И такой аскет, как Семен, непременно постарался бы избежать лишнего пижонства – никакого долгого стояния на краю, никаких прощальных записок. Имидж ничто, эффективность – все. Холодная и сухая статистика утверждала, что шансы погибнуть при падении с высоты больше 10 этажей намного выше, чем при повешении, отравлении медикаментами или кровопускании. Конечно, огнестрельное оружие или бомба были бы куда веселее и эффективнее, но он бы не успел их изготовить. Равно как и сложный действенный яд. За секунды до контакта с землей мир застыл. Казалось, даже сам свет замедлил движение, все вокруг накрыл синеватый вязкий сумрак. И из него навстречу летящему Семену устремились лица, его же собственные лица – печальные и хохочущие, недоумевающие и искаженные яростью. Он закрыл глаза, вслушиваясь в ударившую по ушам тишину. И услышал чей-то вопрос. – Ты пойдешь со мной? – произнес тихий девичий голос. Семен улыбнулся и не стал тянуть с ответом. – Да, конечно. *** Дряхлый сторож склада древесины Порфирий Иванович, покряхтывая, выглянул из своей будки. Услышанный им металлический лязг вызвали какие-то летящие с крыши соседней башни обломки. Подняв глаза вверх, он увидел то, что заставило его резко выбежать наружу, хрипло крича: – Нет, парень, стой! Не смей! Но было уже поздно. Какое-то темное тело сорвалось с крыши и с тошнотворным хрустом ударилось о бетонный забор. Издав жуткий хрип и конвульсивно дернувшись, практически переломленный надвое труп с влажным шлепком рухнул во двор. Забор был украшен широкими потеками крови, одежда удачливого самоубийцы была насквозь ей пропитана, словно его тело пропустили через гигантскую соковыжималку. Дополняло этот жуткий образ бледное обескровленное лицо сумасшедшего. Даже полному профану в медицине было бы ясно, что смерть наступила почти мгновенно, и его уже не спасти. Подойдя ближе, трясущийся старик со страхом отвернулся. На бледном лице играла жуткая широкая усмешка, слегка подправленная сдерживаемой болью. Порфирий Иванович повидал за свою долгую жизнь немало всякой поножовщины, но даже его замутило от такого зрелища. Широко открытые темные глаза смотрели в небо. Их не затянуло пленкой, и они до сих пор выглядели так, как если бы он был жив. Пару раз он протягивал руки к трупу, намереваясь их закрыть, но ужас не давал ему даже прикоснуться к векам мертвеца. Оставив бесплодные попытки, с трудом одолев трясущиеся руки, сторож добрался до телефона и набрал номера служб, морально готовясь получить по шапке от начальства за труп на территории. Но такое соседство было невыносимо для старика – ему постоянно казалось, что вот-вот этот страшный парень, хрустя переломанными конечностями, поднимется и отправится за ним. Старый дед вовсе не пересмотрел фильмов ужасов, просто он был глубоко религиозным человеком, и верил, что наибольшие шансы стать нечистью были именно у тех, кто погиб вот так. И, разумеется, он не обратил внимания на то, что на крыше стояла еще одна темная фигура. *** Маша долго бродила по улицам города, наслаждаясь воспоминаниями из своей студенческой поры. Много лет назад она гуляла с Семеном и парой знакомых как раз по этой улице, обсуждая новости института, болтая о музыке и аниме. Многое изменилось с тех пор – в том здании не было пельменной в советском стиле, а в этом строении тогда обреталось небольшое частное ателье, где ей сшили первый костюм для выступления. Двигаясь от одного адреса к другому, от студенческого общежития к съемным квартирам, она стремилась его отыскать. Телефон почему-то не отвечал – «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». А все бывшие соседи Семена могли сказать, что парень жил так тихо, что они вообще сомневались бы, ночует ли он дома, если бы не слышали лязг его ключей. Но он уже давно съехал и не живет здесь. И теперь адрес оставался только один – номер квартиры и подъезд. Маша, без особой надежды и изрядно расстроившись, направилась туда. Проходя мимо высокого и невзрачного серого здания, она неприязненно обернулась на толкущихся рядом типов самого пьяного, отъявленного и побитого вида. У одного были подбиты оба глаза, другой баюкал перевязанную руку. Брезгливо поджав нижнюю губу, Маша хотела было продолжить свой путь, когда его загородил высокий белый фургон с красными крестами. Она считала должным уступать дорогу врачам, ведь это могло спасти жизнь пациента, а порой промедление поистине смерти подобно. Однако их пациенту, похоже, было уже не помочь. С укрытых саваном носилок свешивалась тонкая рука, с которой капало что-то темное и тягучее. Благодаря нововведению начальства на въезде был установлен шлагбаум, который благополучно заклинило в закрытом положении, и теперь санитарам, отчаянно матерясь, пришлось тащить кадавра через весь двор только для того, чтобы засвидетельствовать сам факт смерти и ее причины. Стараясь не смотреть на страшную картину, Маша хотела было пойти дальше, как вдруг одного из санитаров подвела координация, и тот неловким движением чуть не опрокинул свою ужасную ношу на асфальт. Покрывало медленно съехало вниз, открыв ей зрелище, которое еще долгие годы будет преследовать ее в кошмарах. На носилках лежал Семен. Казалось, он смотрел ей прямо в глаза, и если бы не слегка остекленелый взгляд, можно было бы подумать, что он еще жив. Крепко сжатые в ухмылке челюсти превратили довольно милую когда-то улыбку Семена в чудовищно безумный оскал, словно бы труп сам насмехался над своим убогим положением. Из нагрудного кармана торчал острый осколок черного пластика – останки его верного телефона, от удара разлетевшегося к чертям по всем старым трещинам. Куртка, в которой она с ужасом узнала все ту же старую его куртку, которую он носил в годы студенчества, разительно поменяла свой цвет от впитавшейся крови. Ноги ее подкосились, рот округлился в пронзительном крике. Окружающий мир поплыл, превратившись в бестолковые цветные полосы. В себя она пришла только сидя в коморке местных судмедэкспертов, когда здоровенный детина легко хлопал ее по щекам и время от времени тыкал в лицо ватой, пропитанной нашатырным спиртом. Горло жестоко болело – видимо, она надорвала связки, застрахованные на круглую сумму ее щедрым спонсором. Сегодня вечером выступление, а она способна только сипеть – ну да ладно, ее музыкальный талант этому происшествию не отнять. С удивлением она взглянула на свои руки. Они были в крови. Сипло попытавшись взвизгнуть, Маша подбежала к ближайшей раковине и принялась с остервенением стирать ее следы с ладоней и рукавов куртки. – Ты давай холодной ее лучше, от горячей кровь совсем сворачивается и привет, – посоветовал санитар, – Еле оторвали тебя от него. Знакомый твой был? Она попыталась ответить, мучительно закашлявшись, а затем, кивнула. – Соболезную… Что ж, как отмоешься – иди во-о-он туда, там у нас чайник стоит. Я тебе пока чаю согрею и валерьянки налью, тебе сейчас успокоиться бы надо, – пробасил субъект, уловив по закушенной нижней губе и дрожащим рукам, что Маша с трудом удерживается от еще одной истерики. Еще долго она машинально оттирала руки, местами сдирая с ногтей лак, но, успокоившись, взглянула в лицо своему бледному и заплаканному отражению. Если бы не яркий искусственный цвет волос – возможно, она уже начала бы седеть. Звонок от местного нотариуса заставил ее вздрогнуть. Говорить она могла с большим трудом и очень тихо, поэтому ей пришлось отдать телефон новому знакомому и пересказывать ему с помощью надписей и жестов все, что хотела бы сказать. Как оказалось, предметом их разговора стало завещание того, кто, будучи малость вскрыт и заштопан, покоился в холодильнике местного морга, дожидаясь окончания тяжб со своим упокоением. Органы правопорядка известили нотариуса о гибели клиента, и тот был вынужден обзвонить всех наследников, в числе которых затесалась и Маша, чтобы назначить день для чтения последней воли Семена. Спустя десять минут, Маша посредством мессенджера объясняла менеджеру ситуацию, лихорадочно ища возможности для отсрочки отъезда. Вот она, жестокая плата за эгоизм и забывчивость. Она догадывалась, что все эти годы Семену жилось довольно худо, но ни разу не написала за все это время. И слишком поздно его нашла, чтобы позволить себе уйти, как он, не прощаясь. *** Прошло довольно много времени, прежде чем страсти, наконец, улеглись. Завещание Семена было весьма путаным, и содержало немало бредовых требований. Например, одним из пунктов значилось повеление забить осиновый кол (с припиской «а лучше два») в системный блок компьютера и сжечь его на городской свалке. Аналогично предлагалось поступить и с ноутбуком. Останки Семен завещал кремировать, не из религиозных соображений и не из опасения восстать из могилы – он писал, что «если я вдруг решу снова прогуляться по земле, то даже адский огонь меня не остановит». Нет, он просто не желал, чтобы те, кто останется разгребать все его наследие, тратились лишний раз на покупку совершенно бесполезной для него земли. Все свое барахло он завещал продать или раздать даром, а вырученные деньги разделить поровну между пятью девушками. Контакты их он нашел в сети, и, не проверяя, вписал в завещание, заставив бедного нотариуса попотеть, выясняя реальные данные. Только некоторые исключения он внес персонально для каждой – например, Алисе он оставил ящик виниловых пластинок, углядев в ее гараже старый проигрыватель, а Маше – подаренную ей же фигурку. Впервые познакомившись именно на чтении завещания, девушки решили продолжить знакомство в соседнем ресторанчике, распутывая болезненный клубок взаимоотношений с Семеном. В процессе разговора многое было прояснено для каждой из них. – Так ты говоришь, вы учились вместе? Странно, что-то я тебя не припоминаю, – процедила Лена, чертя что-то карандашом в своей записной книжке. – Возможно, мы не виделись, потому что ты была с другого потока, – пояснила Маша слегка надтреснутым голосом, – к тому же, меня очень давно не было в городе, все это время я была в Питере, развивалась, строила карьеру. – И глазки питерцам, – непонятным тоном добавила Алиса, – Хоть убей, не пойму, почему он упомянул в завещании тебя и эту рыжую мелочь. Маша вспыхнула и уткнулась в свой стакан, а Ульяна запротестовала: – Я не мелочь, мне 18 уже будет через два месяца! Славяна ледяным тоном произнесла: – Какая уже разница, почему и зачем он упомянул нас всех? Семена не вернуть. А спорить вот так – оскорбление его памяти и неуважение его воли. Алиса смутилась: – Думаю, ты права, извини, меня занесло. Честно говоря, я не возьму в толк и почему он меня туда внес. За всю свою жизнь я не сделала для него ничего хорошего, а прошлой ночью так и вовсе… Чашка Лены предательски звякнула. – Что там было прошлой ночью? Договаривай, раз уж начала. Я встретила Семена зверски избитым, он еле на ногах держался. Уж не твоя ли это работа? – звенящим шепотом произнесла она, сжимая в руке нож для масла. Алиса, сжавшись в плотный комок и зажмурившись, кивнула. Если бы она не закрыла глаза, то заметила бы, что испуганная до чертиков Ульяна сделала такой же жест. В очередной раз Славя остудила ситуацию: – Прекратите. Я вижу, что вы вот-вот вцепитесь друг дружке в физиономии, остыньте, не надо таких сцен. Думаю, все мы хороши – каждая хоть чем-то смогла насолить Семену, вполне возможно, что поэтому он нас здесь и собрал. Все ее собеседницы разом осеклись и обернулись к ней. – Откуда ты можешь знать? И как ты пришла к таким выводам? Вздохнув, Славяна повела свой долгий и неприятный рассказ. Когда она закончила, девушки смотрели на нее ошеломленно. То ли откровенность Слави помогла раскрепоститься прочим, то ли их объединило общее горе, но со временем каждая из них рассказала подробно и ясно свою историю встречи и знакомства с Семеном и их взаимоотношений. Ульяна трагически шмыгала носом почти все время, да и остальные собеседницы время от времени смахивали слезинки – ни одна история не пришла к счастливому концу, да и не могло его быть. И они приняли довольно непростое решение. Решение пойти против его последней воли и оставить о нем память. Чтобы человек, ценой своей гибели объединивший пять совершенно разных людей за одним столом, не исчез из мира безвозвратно, подобно праху. Вечер подошел к концу. Последние посетители бара расползались по своим углам. А количество совместно уничтоженного девушками алкоголя серьезно сплотило их. – Предлагаю тост, – хрипло проговорила Алиса, – Последний на сегодня. Жаль, что я не исполнила обещанное, но и он умер не от побоев, так что побоку… За Семена, справедливого человека. – За Семена, героя, – поддержала Славя. – За Семена, умеющего делать чудеса, – тихо сказала Ульяна. – За Семена, защитника и хранителя, – добавила Маша. – За Семена, поддержку и опору, которой больше нет, – закончила Лена, – мы пьем, не чокаясь. – До дна, – сказали они нестройным хором, и осушили бокалы. *** Немало времени минуло с того момента, когда прах Семена развеяли над мутной водой городской реки, в соответствии с его же завещанием. Ульяна вернулась к учебе, подняв неуспеваемость на качественно новый уровень. Но в последние дни сессии ей удалось-таки получить заветные зачеты и оценки и уйти на очередные каникулы. Домой к пьющей матери она не возвращалась, опасаясь нового избиения. Вместо этого, Ульяна стала соседкой Слави по общежитию, помогая ей по дому по мере возможности и умений. Довольно скоро она, робко улыбаясь, вернулась из небольшой конторы, на синей вывеске которой значилось «Центр занятости населения». Устроившись работать поближе к своей старшей подруге, Ульяна легко стала душой компании и среди санитаров, и среди пациентов, время от времени веселя стариков гонками на креслах-каталках или просто своим по-детски непосредственным и забавным поведением. И нередко, возвращаясь со смены вместе со Славей, она просто, не глядя, валилась с ног где-то поблизости, на ощупь находила свою соседку и засыпала рядом. Славяна же мягко, по-матерински, расчесывала ее волосы, поддерживала в порядке ее одежду, и вообще привыкла относиться к этой девушке, как к младшей сестренке. Когда же пара выходцев из криминального прошлого решила напомнить о себе, Славя смогла успешно защитить Ульяну. С помощью братства санитаров, которое дружно отмутузило отморозков и отправило их отсыпаться в ближайшие мусорные баки. Лена, благодаря редкой красоте и утонченной внешности сумевшая пройти несколько кастингов, стала знаменитой фотомоделью. Разумеется, навыки дизайна были ею полностью утрачены за годы домоседства, поэтому ей и пришлось адаптироваться к новым реалиям мира по-своему. Ее ревнивый муж отправился к праотцам в ту же ночь, когда она встретила Семена – у него просто остановилось сердце. Как выяснилось позже, виной тому был тромб. Так что Лена не осталась ни с чем, даже без учета полученной части наследства. Алиса работала на деревообрабатывающем комбинате, наравне с мужчинами выполняя тяжелую и пыльную работу. А после ее окончания она шла в гараж музицировать и слушать оставленные Семеном пластинки. Вскоре на одном из прослушиваний ее музыкальный талант и сильный голос заметили, и приняли в состав местной группы. И однажды в клубе она нос к носу столкнулась с Машей, тоже удивленной этой встречей. Как оказалось, Алисе предстояло играть на разогреве у знаменитой на всю Сеть DJ Miku. Впоследствии это стало традицией, и каждое выступление их в этом городе становилось чуть ли не совместным. И если бы Алиса последовала советам Маши и пошла на поводу ее продюсера, то, вполне возможно, сделала бы собственную карьеру в сфере шоу-бизнеса. Но ей это было попросту не нужно и неинтересно. И вот в сероватый день позднего лета они собрались у небольшого гранитного надгробия на одном из местных кладбищ. Вид его был довольно непривычным и резким, но это был разработанный Леной дизайн, который все девушки сочли наиболее подходящим. Каждой из них было известно, что под ним никто не похоронен, но фото на нем было подобрано мастерски. На редкой фотографии Семен так тепло улыбался, и казалось, что именно сейчас он обрел тот самый покой, к которому стремился. Ульяна приобняла Славю, уткнувшись лбом в ее мягкое плечо и слегка вздрагивая. Лена выглядела уставшей, последние достижения косметологии лишили ее седых волос, но она до сих пор машинально перебирала таблетки в сумке, высчитывая по памяти летальную дозу. Конечно, она не стала бы ее принимать, потому что знала, как бы Семен это воспринял. Маша выглядела изрядно посвежевшей, но все же более прозрачной и тонкой, чем обычно – случившееся далось ей нелегко. Славя молча стояла, рассеянно поглаживая свою соседку по макушке. А в центре полукругом стоящего караула красавиц находилась мрачная Алиса, в неизменной кожаной куртке и драных джинсах, с черным чехлом за плечами. Пусть они и разойдутся в разные стороны, нити дружбы и взаимопонимания еще не раз сведут их вместе, помогая, объединяя и поддерживая. Семен всю свою жизнь был одинок, и вот теперь его смерть помогла избавиться от одиночества этим пяти подругам, вместо того, чтобы распространять его, заражая всех, с кем вступает в контакт. Он ушел в землю, подобно контейнеру с токсичными отходами, зато сумел очистить от этих отходов других. *** Когда девушки разошлись, к надгробию из кустов выплыла высокая темная фигура, лицо которой было скрыто капюшоном. Черная куртка была разорвана в нескольких местах, одежда была грязновата. Но когда пришелец заговорил, на старом кладбище раздался голос того, кто был изображен на фото с надгробия. Голос Семена. – Знаешь, а я думал, что ты догадаешься хотя бы обернуться тогда, на крыше. Но ты не узнал мой прекрасный голос. Кто бы знал, что ты был настолько утомлен, хе-хе... Он отбросил капюшон назад. Назвать его можно было бы разве что доппельгангером – злым двойником, отражением из кошмаров. Пришелец был полной копией Семена, вплоть до ослепительно бледного после смерти лица. Важной деталью было и то, что вместо внимательных темных глаз Семена на лице доппельгангера виднелись два пустых провала, в которые было больно смотреть. Двойник со злобой продолжил свою речь: – Хотя, может, и к лучшему, что ты меня не узнал и не замечал. Ни тогда, в темноте заброшенного здания, ни рядом с Алисой, ни в салоне ЛиАЗа, ни на скамье возле кладбищенской ограды, ни в толпе крестьян, и после – в лесу. Даже эта куртка ровно та же, что была на мне тогда, и все из-за твоей паршивой привычки к аскетизму во всем. Я давно следил за тобой, и мне даже не пришлось ничего делать, просто немного подтолкнуть! Тем не менее, я немного недоволен, – продолжил он свой монолог, который Семен никак не мог услышать, – в последний момент ей все же удалось тебя вытащить, и я не успел тебя поглотить. Так что занять твое место и повеселиться с дорогими тебе Спящими у меня не выйдет. Ну да ладно, я тебя прощаю – в конце концов, ты – это я. Отдохни до следующего цикла лет, скажем… хмм… сто-двести. Как отдыхал и до этого. Придет время – и тебя призовут. И с этими словами доппельгангер исчез, мгновенно и бесшумно, как блик света на стекле. *** В это же время в спиралевидном клубящемся тумане аккуратно двигался спящий Семен. Со временем туман начал приобретать более четкие очертания, вместо вязкого серого сумрака в пустоте проклюнулся золотистый свет летнего дня. Клубящийся за плечами Семена пар стал сгущаться, превращаясь в обивку сидения Икаруса, и спустя каких-то десять минут он сидел в салоне автобуса. И он открыл глаза, без страхов и сомнений глядя в идеальное лето идеального прошлого, в свои семнадцать лет – время, полное сил, стремлений и надежд.