Мальчишка

Ваня не приходил в себя уже три дня. Гилберт места себе не находил. В первый день он отвлекся тем, что ловил партизан, большая часть которых погибла, сопротивляясь, их пришлось просто застрелить, иначе они отряд Бальшмидта зубами бы порвали. Гилберт не переставал удивляться тому, как яростно советские люди сопротивляются. Но следующие два дня Гилберт провел в сильном беспокойстве. Он уже скучал по застенчивому парню и по его смущенной улыбке, хоть и не признавался в этом самому себе. Бальшмидту было неприятно от мысли, что его тянет к русскому мальчишке, но, с другой стороны, какая разница? Ваня очень красив, наивен. А за его глаза Гилберт готов был забыть и про юный возраст и про национальность. Бальшмидт и сам являлся "счастливым" обладателем нетипичного цвета глаз, за что весьма точно был прозван Дьяволом. Такое прозвище дал ему один из пленных, что потом, впрочем, подхватили и солдаты, естественно они произносили это за спиной и полушепотом, потому что боялись. Но глаза русского были словно в противовес его - ангельскими. Подтверждением тому был цвет. Фиолетовый цвет - цвет Бога, насколько помнил Гилберт. Цвет, готовых принять мученическую смерть. Немец чуть усмехнулся. Нет ли в таком совпадении какой-либо иронии? В любом случае, Гилберт не был верующим человеком, понимал, что с его образом жизни глупо надеяться на Эдемский сад. С такими мыслями Бальшмидт провертелся в кровати до самого утра и с первыми лучами солнца отправился к Ивану. Было только пять утра. Лагерь еще спал, вокруг стояла тишина, прерываемая только пением птиц. Остановившись перед домиком, Гилберт полной грудью вдохнул свежий лесной воздух. Если отбросить все мысли о войне, то можно заметить, что место просто сказочное. Еще немного постояв, полюбовавшись природой, Бальшмидт зашел к Ване. Рядом с его кроватью на стуле спал Феликс. Он старался не отходить, чтобы постоянно следить за состоянием Ивана. Гилберт толкнул его в плечо. - Что случилось? – Лукашевич потер глаза. - Иди, я посижу с ним. Феликс кивнул и быстро ушел, чтобы Гилберт не передумал. Он больше трех ночей уже нормально не спал, пытаясь вытащить Ваню. Тот просыпался на короткое время, что-то неразборчиво бормотал и снова впадал в беспамятство. Бальшмидт присел на кровать и окинул мальчишку взглядом. На лице раны стали немного заживать, но оно было сильно опухшим. Под правым глазом был ярко-фиолетовый синяк, бровь была рассечена, как и нижняя губа, а нос явно сломан. Гилберт не мог оторвать взгляда от еле живого Ивана. Он так хотел, чтобы тот очнулся. Бальшмидт просидел около часа, постоянно думая о том, что натворил. Впервые за долгое время его начала мучить совесть. Еще через час к нему подошел Лукашевич. - Вас искали. - Тогда я пойду. – Гилберт уже в дверях обернулся, - Когда он очнется, сразу доложи мне. - Конечно. Феликс поправил одеяло Брагинскому. Даже если Ваня очнется, что будет с его психикой? Такое событие может и взрослого сломать, не то, что ребенка. Лукашевич все же надеялся на благополучный исход. Иван ему даже немного нравился. Он часто прибегал, спрашивал, не нужна ли помощь, хотя сам Феликс поначалу отнесся к нему враждебно. Задумавшись, он не сразу услышал тихий стон. Обернувшись, Лукашевич уставился на Брагинского, который пытался сесть. - Нет! Не шевелись. Феликс аккуратно уложил его обратно. - Пить. – Только и смог простонать Иван. Лукашевич приставил к его губам стакан с водой, держа его голову. Когда Ваня выпил все, он уставился на Феликса. - Ты помнишь, что произошло? - Помню, - Брагинский хотел пошевелить рукой, но порез в плече отозвался дикой болью, - Я думал, что умру. - Я тоже. К счастью, мы оба ошибались. - К счастью?! – Вскрикнул Иван. В его голосе были слышны нотки истерики, - Лучше бы я умер! - Тише, Ваня, все будет хорошо. – Феликс аккуратно погладил Брагинского по голове. - Мне больно, - Иван всхлипнул, - Очень больно. - Придется потерпеть. - А где Коля? Лукашевич не знал, что ответить. Он боялся, как бы Иван не получил нервный срыв и не хотел говорить правду, но если соврать, узнать все будет еще больнее. - Его заперли в камере до приезда Людвига. - Он все рассказал…Это я виноват. Ваня натянул одеяло до самого подбородка и пустыми глазами уставился в стену. Он винил себя в том, что произошло. Закрыв глаза, он заплакал. Сейчас он действительно хотел умереть, потому что устал терять близких людей. Он прекрасно понимал, что Николая убьют. Через несколько минут Иван и сам не заметил, как заснул. Он был обессилен, поэтому просыпался лишь на некоторое время. Немного посидев рядом и убедившись, что Брагинский заснул, Феликс отправился к Гилберту. Бальшмидт очень обрадовался этой новости, но постарался этого не показывать. - Я немного позже подойду к нему. - Не думаю, что это хорошая идея. Он еще в шоке от произошедшего, вы можете его напугать. - Сам разберусь, когда мне приходить, а когда нет. Тебе ясно? - Да. – Феликс только головой покачал. - Хорошо, вот, - Гилберт взял со стола яблоко, - Отдай Ване. - Конечно. Лукашевич поторопился вернуться обратно, он волновался, как бы Иван ничего с собой не сделал. Зайдя к нему в комнату, он облегченно выдохнул. Брагинский все так же спал, тихо посапывая. Феликс присел в кресло у окна и принялся читать книгу. Брагинский проспал до самого вечера, потом Феликс сам его разбудил, чтобы покормить. - Иван, - Лукашевич потряс его за плечо, - Проснись. Брагинский простонал и повернулся на спину, с трудом разлепив веки. - Что такое? - Ничего, тебе поесть надо. - Я не хочу. - Послушай-ка меня, дружок, я не собираюсь носиться за тобой словно нянька, так что ешь. Иван прикрыл глаза на секунду. Он решил быть сильным. Да, ему досталось, но он хотя бы жив. Большое количество людей умирает и страдает ежедневно, сражаясь за страну. А если бы они все, так же как и он сдавались? Тогда бы уже давно немцы победили. А этого допустить нельзя. Съев все, что ему принесли, Ваня лег обратно. Он почувствовал себя гораздо лучше. - Теперь поспи, тебе нужно восстанавливать силы. - Спасибо. – Брагинский улыбнулся Феликсу. Лукашевич тоже улыбнулся и вышел. Брагинский вздохнул и попытался сесть. Получилось далеко не с первой попытки. Когда это удалось, Ваня решил попробовать встать. Опустив ноги на прохладный пол, Иван сделал глубокий вдох и осторожно приподнялся. Голова закружилась. Схватившись за тумбочку, Брагинский смог остаться на ногах. Подойдя к зеркалу, Ваня широко распахнул глаза. Он не узнал себя. Все его лицо было каким-то серым, только синяк под глазом выделялся ярким пятном. Неожиданно дверь распахнулась, и Ваня встретился взглядом с Феликсом. - Ты чего встал? – Лукашевич возмущенно смотрел на него. - Надоело лежать. - Иди в кровать и не смей вставать. Ты можешь упасть и удариться головой, а она больше такого не выдержит. Брагинский фыркнул, но прошел обратно к кровати. Феликс достал из кармана яблоко. - Забыл отдать, - Он положил яблоко на тумбочку, - Съешь, тебе пойдет на пользу. - Откуда это? - От Гилберта, - Лукашевич заметил, как вздрогнул Иван, - И даже не вздумай отказаться. Его лучше не злить. - Я уже понял. Ваня взял яблоко и покрутил его в руках. В этот момент в комнату вошел Гилберт. Иван чуть сжался при виде него, но постарался не выглядеть испуганным. - Ладно, Ваня, я пойду. – Лукашевич ободряюще улыбнулся. - Ты знаешь русский? – Бальшмидт удивленно глянул на Феликса. – Почему не сказал об этом? - Вы не спрашивали. Гилберт пару раз моргнул, но не стал ничего говорить по этому поводу. Лукашевич был странноватым, но Бальшмидт просто считал его идиотом. - Иван не знает немецкого, так что ты останься и переводи. Подойдя к кровати ближе, он постарался дружелюбно улыбнуться. Брагинский несмело поднял взгляд, нервно сжимая яблоко в руках. Ему было очень страшно. - Как ты? - Ему лучше, - Лукашевич не стал переводить вопрос, - Но второе сотрясение сильно отразилось на его здоровье. - Мне жаль, правда. - Гилберт сел на край кровати и сжал руку Вани, - Но я должен был это сделать. Ты наверняка не поймешь, но это и неважно. Сейчас нам нужно постараться помириться. - Ты не сможешь понять его мотивов. Ему жаль, что все так вышло. Лукашевич едва удержался от смешка. Он не верил, что у Бальшмидта проснулась жалость, тем более к русскому мальчишке. - Скажи, что я не понимаю только одного – почему они напали на нашу страну? Ваня говорил, смотря Гилберту в глаза. Он не вырывал свою руку. Он просто пронзительно смотрел в его глаза, пытаясь понять хоть что-то. Неожиданно стало до противного плевать на себя. Было только непонимание: за что так с его Родиной? Феликс не знал, как правильно сформулировать вопрос. Он таких вопросов старался не задавать, потому что видел, чем это все кончается. - Почему вы напали на их страну? - Чего? – Бальшмидт нахмурился. - Иван это спросил. - Скажи, что я не буду отвечать на этот вопрос, потому что для него это слишком сложно понять. – Гилберт на мгновенье замолчал, крепче сжимая тонкую руку Брагинского, - Я и сам не всегда понимаю, что творится вокруг. - Это сложно, Иван. Он и сам порой не понимает своих действий. - Ладно, - Ваня удобнее устроился на кровати, - Пусть так. Гилберт посидел еще несколько секунд, рассматривая лицо Вани, а потом резко встал и ушел. Лукашевич только тяжело вздохнул. С появлением Ивана жизнь всего лагеря словно изменилась. Даже Гилберт немного меняется. Это можно было заметить по счастливому блеску глаз, когда он узнал, что Брагинский очнулся. Феликс только делал вид, что ничего не видит, но на самом деле замечал все, что происходит. Бальшмидт твердо решил напиться. Он хотел забыть глаза Ивана, что так по-взрослому смотрели на него. Было в этом взгляде что-то такое, что он уже видел у тех, с кем воюет. Этот взгляд сложно описать. Можно только сказать, что взгляд сильный, но с частичкой грусти и непонимания. Глаза словно спрашивали: «За что ты так?». Гилберт открыл бутылку водки. Он хотел напиться до беспамятства и это ему вполне удалось. Хватило одной бутылки, чтобы опьянеть. В его голове разные мысли вспыхивали словно огни. Бальшмидт вспомнил детство, Людвига, какой тот был милый в детстве. Эти мысли вызвали тепло в его душе. Затем он вспомнил Ваню. Пьяно хихикнув, Гилберт встал с кровати и пошел к Ивану. Пошатываясь, он добрел до комнаты Брагинского. Стоять Бальшмидт уже не мог, поэтому он залез на кровать и навис над Ваней, рассматривая его. Сквозь сон почувствовав, что на него кто-то смотрит, Брагинский проснулся. Увидев Гилберта, он испуганно дернулся. - Тише, маленький, все хорошо. Бальшмидт погладил его по щеке и улыбнулся. Ваня только хлопал ресницами, ничего не понимая. Наклонившись ближе, Гилберт провел носом по щеке Ивана, спускаясь к шее. Брагинский замер в нерешительности. Он хотел оттолкнуть Бальшмидта, но боялся, что его снова изобьют. Уткнувшись лицом в шею Брагинского, Гилберт не смог держать свой вес на собственных руках и рухнул на Ваню, вжимая его в кровать. Иван уже начинал паниковать, но Бальшмидт этого не замечал. Он скомкал одеяло и провел руками по бедрам мальчишки. По телу Гилберта прошла волна возбуждения. Выдохнув, он поцеловал шею, а потом чуть прикусил кожу, чтобы оставить собственнический засос. Ваня вцепился руками ему в плечи, несмотря на боль в порезе, но такая слабая попытка не остановила Бальшмидта. Гилберт приподнялся и сразу накрыл губы Брагинского поцелуем. Целовал он нежно, чуть надавливая языком на губы Ивана, чтобы тот приоткрыл рот. Ваня возмущенно застонал, его разбитая губа сильно заболела, но с напором он справиться не смог и его губы разомкнулись. Бальшмидт сразу же этим воспользовался и крепче прижался к Брагинскому. Иван затрясся. Его внутренности сводило от отвращения. Хотелось закричать, оттолкнуть его, но сил ни на что не было. Иван покорно расслабился, молясь, только чтобы Гилберт не заходил дальше поцелуев. Через пару минут, Бальшмидт разорвал поцелуй и улыбнулся. Это был лучший поцелуй в его жизни. Пусть Ваня и не отвечал, но эта его детская невинность делала поцелуй до невозможности приятным. Гилберт расстегнул несколько пуговиц на рубашке Брагинского, он хотел продолжить, но Иван крепко вцепился в его руки. - Нет! – Иван умоляюще посмотрел на Бальшмидта. - Ты не хочешь? – Гилберт удивленно смотрел на него, будто не понимал, почему мальчишка почти плачет. - Пожалуйста, не надо! - Хорошо. Бальшмидт моргнул несколько раз, пытаясь привести в порядок мысли. А потом просто лег рядом с Ваней и крепко его к себе прижал. Когда Гилберт выпивал, а такое случалось нечасто, он становился довольно добрым, поэтому сейчас он оставил Брагинского в покое. Он бы даже ушел, но сил у него не было. Иван облегченно выдохнул. Хотя бы его не изнасиловали. Он попытался отодвинуться от Бальшмидта, но стоило ему пошевелиться, как Гилберт начинал что-то бормотать и еще крепче прижимал его к себе. Справедливо решив, что могло быть и хуже, Ваня попытался уснуть. На грани сна, он поймал себя на мысли, что вместо Гилберта представляет Людвига и эта мысль ему слишком приятна.