Мальчишка

Проснулся Иван от грубого толчка в плечо. Испуганно дернувшись, он резко сел. На него уставился до ужаса злой Гилберт. - Что случилось? - А ты не знаешь? – Бальшмидт зло прищурился. - Нет. – Ваня не смог удержаться и отвел взгляд. - Мелкий сученыш. – Прошипел Гилберт и влепил ему пощечину. Брагинский упал на пол, тяжело дыша. Он впервые видел, чтобы немец так злился. Подняв на него взгляд, наполненный ужасом, Ваня чуть отполз. - Стоять! – Гилберт схватил его за рубашку и поднял, тряхнув, - Надо отдать тебе должное, ты отлично сыграл роль послушного мальчика. Но зачем так глупо подставляться? - Я не понимаю… - Промямлил Иван. - Заткнись! – Прикрикнул Бальшмидт и швырнул его на кровать, - Я даже не буду слушать глупые отговорки! Я знаю, что это ты выпустил этого идиота, своего братца! - Гилберт, я… - Тварь! – Немец снова ударил его, - Я ведь тебе доверился. - Гилберт…, - Снова попытался сказать Брагинский, но Бальшмидт сжал его шею, - Послушай, пожалуйста… - Блять, я ведь правда влюбился в тебя, думал, что встретил…Нет, я ни слова не скажу об этом. - А как бы ты поступил? – Иван всхлипнул и вытер кровь с виска, - Ты бы не спас брата? - Ты еще смеешь мне вопросы задавать?! В глазах немца мелькнула такая ярость, что Брагинский совсем перепугался, едва не теряя сознание от страха. Гилберт сжал руку в кулак и замахнулся. Ваня зажмурился, ожидая удара. Но немец тяжело выдохнул, опуская руку. - Раздевайся. – Хрипло произнес он и куда-то отошел. Иван затрясся и проследил за Бальшмидтом. Тот покопался в своих вещах и достал тонкую плеточку. - Ты плохо слышишь? – Он вернулся к кровати и улыбнулся, но это больше было похоже на злобный оскал. Однако даже это подобие улыбки исчезло, когда Ваня не подчинился. Бальшмидт нахмурился и, замахнувшись, ударил его по плечу. От этого удара у Ивана словно что-то сломалось, будто оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с этим миром. - Лучше слушай меня, сука! Иначе, клянусь, я пристрелю тебя! Брагинский молча смотрел в стену, сжимая рукой поврежденное плечо. Сквозь ткань рубашки проступила кровь, вызывая дрожь у немца. Резко проявившаяся отрешенность Ивана пробудила в нем гнев и ярость, смешанные с болью. Не совладав с собой он нанес еще один удар, только по лицу, рассекая щеку. Где-то на задворках сознания Ваня почувствовал жуткую боль, но сам впал ступор. Ему было все равно, убьет его Гилберт или нет, изобьет до крови или нет. Просто стало плевать на все. Такое спокойствие только сильнее бесило Бальшмидта. Лишь вид крови немного отрезвлял его, но и одновременно распалял. - Неужели мне нужно еще раз повторить? - Делай, что хочешь. – Глухо пробормотал Ваня и лег на кровать. Рыкнув, Гилберт толкнул его в бок, заставляя лечь на живот. Разорвав на нем рубашку, Бальшмидт стал наносить удары. Иван вцепился зубами в подушку, сдерживая крики. Это было невообразимо больно. Лишь спустя несколько минут, которые показались Брагинскому вечностью, Гилберт остановился и отбросил плеть. Вытерев слезы, Ваня осторожно сел и закрыл лицо руками, глухо постанывая от режущей боли. Бальшмидт опустился на пол возле кровати и бездумно уставился в пол. - Идиот, - Прошептал он, - Какой же ты идиот. Они просидели так минут двадцать, не меньше. Гилберт все это время курил, а Ваня пытался унять слезы, но они все катились и катились. Глаза щипало от влаги, а дыхание стало рваным и хриплым. Рассеченная кожа на спине горела огнем. - Успокойся уже. – Грубо бросил Гилберт и поднялся, - Хватит, Иван. Брагинский никак не отреагировал на его слова. У него в голове звенели тоненькие колокольчики, не позволяя хоть как-то мыслить и реагировать на окружающую обстановку. - Идиот, - Снова повторил немец и дернул его за волосы, вынуждая посмотреть на себя, - Хватит рыдать, ты сам во всем виноват. Он грубовато стер слезинки и заглянул в глаза русского. - Зачем ты соврал, что любишь меня? – Заикаясь, спросил Ваня. - Думаешь, я врал? Это не так. – Гилберт резче сжал его волосы, - Просто ты предал меня. - У меня был выбор – предать тебя или своего брата. Ты должен понять, что я не мог поступить иначе. - Да мне плевать, что ты мог, а что нет. Я доверял тебе, впервые за долгое время я кому-то доверился, а ты так подло поступил. Ты втерся ко мне в доверие, манипулировал мной при помощи секса, ведь так? Брагинский ничего не ответил, но по его глазам немец все понял без слов. Сейчас он удивлялся лишь тому, как не заметил этого раньше. Зажмурившись, Ваня глубже задышал, успокаивая бешено колотящееся сердце. Он понимал, что достиг точки невозврата. С братом он не смог уйти, слишком стыдился всего, что произошло, но теперь и здесь ему нет места. Вернется Людвиг и тоже станет считать его предателем. Брагинский не понимал, что оба брата не имели права считать его предателем, они не оставили ему выбора, заставили его жить по своим законам, подчинили себе, сломав все детское и светлое, что в нем было. Они без зазрения совести использовали его как игрушку, как средство от собственных проблем. И пускай даже Людвиг прикрывался любовью, все равно, это не было любовью в полном смысле этого слова, потому что у Ивана не было возможности сказать ему «нет». Любовь Гилберта вообще не вписывалась в понятие светлых чувств. Может, когда-то он и был способен на такое, но теперь уже нет, мог лишь делать больно. - Сиди здесь. – Сказал Бальшмидт и отпустил его. Через секунду грохнула входная дверь, и Ваня остался один. Обхватив плечи руками, он сжался в комок и вновь почувствовал себя маленьким одиноким ребенком, которого схватили враги. Нет у него родителей, брат сгинул на войне, а их друга убили практически у него на глазах. Он сейчас словно вернулся на полгода назад – все те чувства снова нахлынули на него, разрывая его сердце. - Иван? Брагинский вздрогнул. Голос Феликса вернул его в реальность, которая не была лучше его воспоминаний. - Боже, бедный ребенок. – Прошептал Лукашевич и присел рядом, - Я сейчас обработаю раны, потерпи. Через десять минут поляк закончил. Он, как мог, забинтовал спину, обработал рану на щеке и помог Ивану лечь. - Вот так, - Он погладил Ваню по голове, - Теперь поспи. - Я ненавижу себя за то, что произошло, я ненавижу их за то, что они со мной сделали. – Прошептал русский,- Я не могу так больше. -Я, если честно, в ужасе от происходящего. – Феликс нахмурился, - Я много видел, но то, как поступили с тобой…Тебе нужно было уйти с братом. Ваня отрицательно качнул головой и закрыл глаза. - Иван, ты очень сильный несмотря на юный возраст, я прошу тебя, не сдавайся сейчас. - Я больше не смогу все это выносить. Я устал убеждать самого себя, что мне нравится происходящее. - Понимаю, я понимаю тебя, но... - Понимаешь? - Брагинский бросил на него яростный взгляд, - Что ты можешь понимать? - Думаешь, тебе одному сделали больно? Мои родители погибли от взрыва бомбы, лучшего друга отправили в концлагерь, а мою сестру...На моих глазах, толпой... - Феликс едва сдержал слезы, - Я один, как трус, согласился работать на них, невесть почему они мне это предложили. Почему они оставили меня в живых, мне тоже до сих пор не понятно. - Николай правильно мне сказал, им нельзя верить, чтобы они не делали. Но я не послушал его - и вот результат. -Твой брат сбежал, когда он доберется до своих, поверь, он вернется за тобой. Ваня лишь вздохнул и нахмурился от боли во всем теле. Он не хотел отвечать Лукашевичу, боялся, что просто не сдержит эмоций. - Я что сказал, вести с ним задушевные беседы? Хочешь, чтобы я и с тобой такое же сделал? – Голос Гилберта разрезал тишину, - Если обработал раны, то проваливай. Лукашевич на прощание чуть сжал ледяную ладонь Ивана и ушел. Он мог лишь надеяться, что паренек выживет. Бальшмидт подошел к кровати дернул Брагинского, заставляя встать. Ваня с трудом открыл глаза, он стоять-то практически не мог, слишком плохо себя чувствовал. - Раз ты виноват в том, что пленный сбежал, сам займешь его место, понял? Ничего не ответив, Иван безвольной куклой повис на руках немца. Дорогу до тюрьмы он не помнил. Сознание вернулось лишь когда он рухнул на холодный пол камеры истерзанной спиной. - Почему ты не убьешь меня? – Сипло спросил русский. - Хочешь легко отделаться? – Ухмыльнулся Гилберт, - Сначала я верну твоего брата, покажу, что я с тобой делал, затем убью его, а потом, может быть, и тебя. - Может быть? - Потерять такую игрушку будет весьма печально. - Бальшмидт захлопнул дверь камеры, - Твоего брата уже ищут с собаками, не думаю, что он мог далеко уйти. Постояв несколько секунд, Гилберт ушел, оставляя Ивана одного. Брагинский молился лишь о том, чтобы брат успел дойти до реки, иначе его действительно найдут. Он понимал, что сойдет с ума, если Костя обо всем узнает. Своей смерти он уже не боялся, скорее, даже мечтал о ней. Слишком больно ему было. И боль физическая не шла ни в какое сравнение с душевной. Именно теперь все иллюзии окончательно пропали. Гилберт теперь ему виделся лишь жестоким ублюдком, а Людвиг…Тут Брагинский не знал что сказать, он лишь понимал, что никакой любви у него нет, было лишь самовнушение и ничего более.