И во тьме их сковать

ТОРИН ________________________________________ - Ну давай сделаем привал, а, Торин? Торин набрал воздуха в грудь, медленно выдохнул. Терпение держалось на ниточке, та неотвратимо расползалась по волоску, готовая лопнуть. Он сказал ровным голосом: - Мой ответ тот же, каким был десять минут назад. Привала не будет, пока мы не дойдём до тех холмов. Мы должны успеть до заката. Фрерин обиженно надулся. Придержал шаг, пошёл рядом с Фили и Кили. Со своего места во главе их маленького отряда Торин слышал их перешёптывание и доносящиеся время от времени приглушённые смешки. Он снисходительно сделал вид, что не обращает внимания на болтовню, и сосредоточился на дороге впереди. У него не было даже самой малейшей догадки о том, что откроется им за воротами Чертогов Махала. Он готовился к чему угодно – но только не к этому. Сразу же от ворот начиналась самая обыкновеннейшая на свете вымощенная камнем дорога, пролегшая по ничем не примечательной плоской долине и убегающая за горизонт. Местность напоминала ему равнины, расстилавшиеся между лесами на западной границе Шира и предгорьями Эред Луин. Ворота за их спинами захлопнулись так, будто упала каменная плита гробницы. Они медлили, неуверенно переминались на мраморных ступенях, спускающихся к дороге – пока Балин не вскинул на плечо свой дорожный мешок и с обычной невозмутимостью не осведомился: - Ну так что, мы идём или нет? Так началось их путешествие. Неутомимым шагом бывалых путников они шли по дороге, днём делая лишь короткие остановки, чтобы передохнуть и поесть, а для ночёвок выбирая укрытие в небольших рощицах, изредка попадавшихся по пути. Погода стояла не слишком жаркая, но и не холодная, вполне приятная для долгого пешего перехода. Травы и прочей растительности на равнине было в избытке. Но, несмотря на это, они ещё ни разу не видели и не слышали, даже издалека, ни зверя, ни птицы. Дорога и всё, что лежало вокруг, казалось неестественно пустынным, словно вымершим. Фрерин, Фили и Кили были сильнее остальных разочарованы тем, что им до сих пор не повстречалось ни пылающих огненных рек, ни кровожадных пожирающих гномов чудовищ, ни дремучих лесов с зачарованными деревьями. Торин, мрачно готовившийся с боем преодолевать каждый шаг на пути в Валинор, был не меньше остальных сбит с толку, когда оказалось, что их поход пока куда больше напоминает те смешные пешие прогулки по Ширу, которыми хвастался Бильбо, чем полную опасностей миссию по спасению жизни. Это нескончаемое однообразное путешествие куда глаза глядят, без видимого приближения к цели, начинало раздражать. Ещё мальчишкой Торин любил слушать рассказы о приключениях. Яростный голос битвы и восторженный трепет от открытия неведомого по сей день влекли его, но повторяющаяся изо дня в день рутина походной жизни удручала. В конце концов, каждое дерево на обочине дороги похоже на предыдущее. Торин никогда не чувствовал склонности к блужданиям кочевой жизни, хотя после утраты Эребора бесприютным изгнанникам пришлось немало постранствовать по Средиземью. Для него так важно было знать, что позади остался дом, место, где ждут и куда можно вернуться. Поэтому от того, с какой могильной окончательностью закрылись за ним двери Махаловой Крепости, по спине пробрал ледяной холод. Мысль о Бильбо, беззащитном, слабеющем – и принуждённом к обществу одних лишь эльфов! – не давала угаснуть решимости и толкала вперёд. Остальными владело и подгоняло то же самое нетерпение. Ведь это их хоббит, их Взломщик был в опасности! Они шли и шли, не прося передышки и не жалуясь на выматывающий темп, который задавал отряду Торин. Но Фрерину было скучно просто так идти по дороге. Всё хоть мало-мальски достойное интереса, что им встречалось, ему хотелось рассмотреть поближе и повнимательнее. Он постоянно задерживался в хвосте отряда, норовил отстать и не мог взять в толк, почему Торин подгоняет так быстро двигаться вперёд. Когда с вершины холмистой гряды они увидели впереди лес, Фили и Кили тут же нетерпеливо бросились обследовать новое место и разведать дорогу. Дис крикнула им вслед, чтобы были осторожнее. Торину слабо верилось, что они намеревались её послушаться – как, впрочем, и всегда. Если приключения не желали идти к ним, они найдут их сами, таковы уж были эти двое. Проводив тоскливым взглядом скрывшихся в густом подлеске братьев, Фрерин вернулся к Торину и пошёл рядом, тихонько насвистывая и время от времени останавливаясь, чтобы поразглядывать какой-нибудь кустик или интересной формы облачко в небе. Когда, проделав это в третий раз, он споткнулся, пятясь спиной, и чуть не налетел на идущих следом Балина и Ори – и все трое едва не растянулись во весь рост – Торин не выдержал и схватил его за руку: - Да смотри же, куда идёшь, растяпа! Новорождённый козлёнок и тот ловчей тебя! И что опять у тебя с волосами? Он решительно повернул Фрерина за плечи и взялся за толстую косицу сложного плетения – выбившиеся из неё пряди неряшливо торчали во все стороны. - Когда ты в последний раз брал в руки расчёску? - Amad сделала мне расчёску… Она дома осталась. У меня в спальне. Кажется. Или в мастерской. А может, в библиотеке. В общем, где-то там. - Да уж, после этого я не удивляюсь на Кили. Дурной пример заразителен. Фрерин ухмыльнулся: - Я умер раньше, чем он родился. Торин хмыкнул, симметрично подтягивая одну за другой ровные светлые пряди, прежде чем перехватить их на конце тяжёлым серебряным зажимом. Руки делали всё сами собой, не требуя отдельного усилия мысли. Сколько раз в прошлом взрослые поручали ему привести растрёпанного младшего братишку в божеский вид перед каким-нибудь званым обедом или придворным празднеством? Больше, чем он мог бы сосчитать. Фрерин поднял руку, потрогал заново переплетённую косицу. - Я бы мог уделять больше внимания причёске, если бы мы делали привал хотя бы дважды в день. Я видел ручей, там позади, недалеко… - Это пустая трата времени. Мы не можем задерживаться. - Кому повредят какие-то полчаса? - Это не обсуждается. - Ты ведёшь себя неразумно, тебе не кажется? Это… - Во имя Молота и Огня! Это не увеселительная прогулка, Фрерин! Пока ты тут на лужайке цветочки нюхаешь, полурослик страдает. Ты способен подумать о ком-то, кроме себя? Фрерин отшатнулся как от пощёчины. Несколько мгновений он молчал, приоткрыв рот, потом с хриплым рычанием выдернул свою косу из рук Торина и, громко топая сапогами, зашагал обратно по дороге в конец отряда. Воздух сгустился от тишины. Тихо переговаривавшиеся позади Балин и Ори умолкли, Торин спиной ощутил тяжесть буравящих его взглядов. Внутри шевельнулось раскаяние. Не слушая его, Торин продолжал идти, настороженно вглядываясь в стену леса впереди. Напряжение не покидало и после того, как они остановились на ночлег. Торину не хотелось ни с кем разговаривать. Он уселся поодаль от всех, у границы светлого круга, отбрасываемого огнём. Всю ночь – а заснуть удалось с немалым трудом – его мучили беспорядочные, выматывающие сны, оставившие наутро смутное ощущение беспокойства. Наспех позавтракав сваренной на воде кашей, они тронулись в путь. Как и вчера, все угрюмо молчали, и нечем было скрасить однообразие дороги. Никто не затянул песню, Ори не декламировал какую-нибудь поэму, а Бофур не развлекал забавными историями. Все упали духом, и Торин понимал причину. Не только у него одного, в памяти у всех тяжёлым грузом лежало предупреждение Махала. Прошло уже три дня и три ночи – но до сих пор не наблюдалось ни малейших признаков того, что они приближаются к побережью. С вершины каждого следующего холма им открывалась, как и вчера, и позавчера, лишь по-прежнему уводящая вдаль бесконечная лента дороги. В полдень Фили, Кили и Фрерин снова ушли вперёд, надеясь обнаружить что-нибудь, что указывало бы, что берег недалеко. Дис, всё утро державшаяся рядом с Оином в середине отряда, прибавила шаг и догнала Торина. Некоторое время они шли молча. Единственным нарушающим тишину звуком было негромкое позвякивание серёг у неё в ушах. - Ты слишком строг к нему, - наконец, без предисловий, сказала она. Торин упорно глядел под ноги, но услышал, как сестра коротко, сердито выдохнула. - Я сказал ему, что мы идём не развлекаться. Он должен это понимать. - Ты же знаешь, он не хотел ничего плохого. Он просто… у него не было шанса узнать. Он так молод, Торин. - Ты была не старше его, когда мы пришли в Эред-Луин, и помогала мне во всём. Устраивала нашим жильё, охрану, заведовала расходами. Одна, почти без помощи, вырастила мальчишек. И ты не жаловалась. Как бы глубоки ни были взаимные обиды, что бы ни стояло теперь между ним и сестрой – ничто не могло перечеркнуть того огромного уважения, которое он к ней испытывал, и благодарности за то, что она удержала, не дала рассеяться осколкам их несчастного народа, пока он отчаянно боролся, чтобы построить для них новое королевство. - Возраст ничего не значит. Дис потянула за кончик своей свадебной косички, чтобы распутать завязавшийся на ней от ветра узелок. - До того, как прилетел Смауг, Фрерин почти не видел мир за пределами стен Эребора. Азанулбизар был его первой и последней битвой. Ему не выпало такой роскоши – провести с нами все эти годы, узнать всё, что приносит с собой опыт. Торин горько усмехнулся. - Роскоши скитаться по свету, не задерживаясь нигде дольше, чем на год? Роскоши батрачить в людских деревнях за кусок хлеба? - Махал расшиби твой гранитный лоб! Роскоши жить, ты, невыносимый, упёртый, безм… Дис резко умолкла. Глубоко вздохнула, докончила ровным голосом: - Не наказывай его за то, что тебе самому страшно. - А ты сама, что сейчас делаешь? – оборвал Торин. Было бы милосерднее, если бы сестра кинулась на него, чтобы вцепиться в волосы. Вместо этого она ограничилась взглядом – и в нём было столько разочарования и упрёка, что внутри всё словно в комок сжалось от стыда. - Я был неправ, - сказал он, когда больше не осталось сил выносить молчание. - Да, - холодно подтвердила она. Он не поддался желанию покаянно опустить глаза. - Я постараюсь быть с Фрерином терпеливее. Но и он пусть не забывает, для чего мы идём в этот поход. Ты всегда баловала его. - А ты никогда, - Дис наклонила голову, неохотно соглашаясь. – Ему не повредит, если он станет поопытнее в дальних путешествиях. Он не перестаёт жаловаться на стёртые ноги. Торин усмехнулся. На миг почудилось, что Дис сейчас улыбнётся ему в ответ. Но тут Фили и Кили шумно вывалились из кустов, что-то возбуждённо крича. Тёплая искорка в глазах сестры погасла, как задутый ветром огонёк. Торин попытался внушить себе, что ему не стало от этого больно. Отряд сгрудился вместе, стремясь поскорее узнать, что случилось. Оказалось, что Фрерин и мальчишки нашли в протекавшем поблизости ручье морскую раковину. Кили держал маленькую забитую илом скорлупку с такой гордостью, как будто это был, ни больше ни меньше, сам воспетый в сказаниях Огненный опал Нелинори. - Море совсем рядом! – нетерпеливо воскликнул Фили. – Мы нашли её не дальше чем в миле к западу отсюда. - Молодцы, - ласково сказала Дис. Она взяла у Кили ракушку, протёрла её краешком верхней юбки и внимательно разглядывала, словно ждала, что на ней окажутся начертаны руны, призывающие удачу. - Не дальше мили, говоришь? – спросил Балин, и, пока ребята оживлённо спорили о том, какую степень точности подразумевает за собой «не дальше», повернулся к Торину. – Думаю, нам следует продолжить путь до темноты. Ракушка не безусловное доказательство, но это лучше, чем ничего. Подбадриваемые надеждой, что конец их путешествия недалеко, они двинулись вперёд веселее. Само полотно дороги, казалось, торопилось навстречу их решительным, направленным к близкой цели шагам. Торин шёл, не наращивая и не сбавляя темпа, сконцентрировавшись на мерном ритме шагов, и старался заглушить, рассеять неприятное болезненное чувство, которое точило его изнутри, как кислота разъедает металл. Мысль о том, что скоро он снова окажется среди эльфов, сама по себе не вызывала восторга – но намного сильнее мучила неуверенность от того, что встретит его там. Йаванна ничего не сказала о том, насколько тяжело сейчас состояние Бильбо, ни о том, есть ли способ исцелить его. Что, если он придёт к нему только для того, чтобы обнаружить, что уже ничем нельзя помочь? Они с Бильбо тепло простились – теплее, чем он сам того заслуживал – но с того зимнего дня на Вороньей Высоте прошло больше полусотни лет. Может быть, явившись к нему сейчас, он только причинит Бильбо ещё бо́льшую боль? А вдруг Бильбо не пожелает принять его помощь и даже не захочет его видеть? Как он был самонадеян, не подумав об этом заранее. Но тут цепочка, на которую низались одна за другой мрачные мысли, разорвалась – они поднялись на гребень очередного холма, и перед ними во всей необъятной ширине распахнулось море. Сердце подскочило к горлу и тут же провалилось куда-то вниз. Впереди, до самой границы прибоя, простиралась широкая полоса желтовато-белого песка. Её гладкую как стол поверхность нарушали лишь выступающие из неё кое-где невысокие обветренные обломки скал. Издали они казались разбросанными по песку костями – остатками пира какого-то древнего великана. Нигде, ни вблизи, ни у горизонта, вдоль изогнутого плавной дугой берега, не наблюдалось ни малейших признаков сияющего эльфийского города, и, хотя к этому месту выводила дорога, по которой они пришли, в конце её не было ничего – ни развалин какой-нибудь старинной башни, ни заброшенной пристани, ни даже паруса далеко в море. В полном молчании гномы спустились с холма к песчаному берегу – как будто надеясь, что, скрытый из глаз неведомым эльфийским волшебством, бурлящий жизнью город и порт откроется им, стоит только подойти ближе. Но берег оставался пустынным. Во все стороны, сколько хватал глаз – лишь вода, песок и камень под бескрайним бледным небом. Торин смотрел на маленькие спокойные волны, лизавшие носки его сапог, и только гордость удерживала от того, чтобы что есть силы не наподдать по боку ближайшего валуна и не отвести душу в бесполезных проклятиях. Он призвал на помощь всё самообладание и повернулся, обвёл взглядом обескураженные лица своих спутников. - Мы остановимся на ночлег здесь, а утром пойдём дальше. - Но куда теперь нам идти? – спросил Оин. - Туда, куда потребуется, - с упрёком остановил его Балин. – Утро вечера мудренее. А пока хоть отдохнём как следует. Поворчав немного для порядка, гномы принялись за обустройство лагеря. Скоро на невысоком песчаном пригорке горел костёр. Выброшенные волнами сухие ветки и коряги давали высокое и жаркое пламя, а обломки пней и стволов потолще сгодились на то, чтобы соорудить из них вполне удобные сиденья. Солнце медленно опускалось за горизонт, дующий с моря бриз становился ощутимо прохладным. Все плотнее придвинулись к огню. - Здесь слишком тихо, - сказал Бофур, когда они закончили свой скудный ужин – краюху ржаного хлеба и сыр. – Клянусь ушанкой! Кроме нас – ни единой живой души на мили вокруг. - Может, кто-то хочет рассказать что-нибудь? – Фили зевнул, уткнувшись носом в плечо брата. – И позабавимся, и скуку развеем. - Я расскажу! – Фрерин решительно оторвался от груды приготовленных для костра сухих толстых веток, которую ворошил в поисках чего-нибудь пригодного для резки. – Хотите послушать историю о юных годах дяди Торина? Готов поспорить, сам он вам этого не рассказывал! Торин напрягся, ощутив первый укол подозрения – что, кажется, не укрылось от остальных. Радостно предвкушающие улыбки племянников и Бофура только усилили дурное предчувствие. - В самом деле? Расскажи же скорее, о любимый дядюшка! – Кили уже горел от нетерпения. Фрерин с гордостью приосанился, не торопясь прошествовал к лучшему месту посередине самой большой коряги. Важно уселся, потеснив Оина в сторону. Прочистил горло и степенно начал: - Подсаживайтесь поближе и слушайте внимательно. Это, дорогие племянники, истинная и не приукрашенная вымыслом повесть о вашем почтенном дяде Торине и королеве клана Черновласов. Торин окончательно понял, что в ближайшие минуты ему предстоит горько расплатиться за вчерашнюю отповедь брату. - По торжественному случаю столетней годовщины восшествия нашего дедушки на престол на придворные празднества и летнюю ярмарку в Эребор были званы почётные гости из всех великих гномьих королевств – Жёсткобородов и Железноруков, Широкобоков, Огненнобородов и Каменностопов. И поверьте мне, дети мои, на это стоило взглянуть! Вдобавок ко всему, многие знатные вельможи привезли с собой незамужних дочек, в надежде привлечь внимание юного принца Торина. Эти разодетые в пух и прах красавицы, вышколенные матушками и тётушками, роем вились вокруг старшего принца – ибо младший, в высшей степени красивый и смышлёный паренёк, был ещё слишком молод для женитьбы, хотя и ему, в его тридцать восемь лет, уже случалось разбивать сердца. Тут Дис громко хихикнула. - Но к несчастью для них, все их уловки не могли победить неприязни эреборского Наследника. Торин злился, огрызался и задирался с гостями. Adad был в полном отчаянии от его манер. А вскоре, за неделю до начала состязаний в честь Дня середины лета, в Эребор прибыла делегация Черновласов во главе с самой королевой. Серебряные косы почтенной Уини доставали почти до земли, её мастерству в кузнечном деле не было равных, а от могучего удара кулаком мало кто мог устоять на ногах. И, помимо прочих достоинств, королева слагала несравненные песни – весь её род, предки-короли из века в век гордились своей славой не только великих воинов, но и поэтов. Она и Amad ещё с юности очень дружили, и потому обе с особым воодушевлением принялись строить планы о том, чтобы связать родством их семьи. Вместе с Уини приехала её внучка принцесса Нур, девица скромная и благонравная. А её красоту назвали бы достойной восхищения даже эльфы! А теперь слушайте внимательно – я поведаю вам о том, как в один и тот же день Торин умудрился грубо отвергнуть принцессу и нанести смертельное оскорбление королеве. Фрерин сделал долгую паузу, возымевшую на слушателей точно рассчитанный эффект. Торин подумал, что успел забыть, какое наслаждение его брат всегда получал от справедливой мести. - А надо сказать, что в том нежном возрасте ваш дядя был большим ценителем поэзии, - при этих словах откуда-то напротив – яркое пламя не давало рассмотреть лица сидевших с другой стороны костра – долетел весёлый смешок Балина. Торин почувствовал, как над верхней губой выступил холодный пот. – Принц уже тогда обладал глубоким и красивым голосом, на зависть многим, и к тому же выучился хорошо играть на арфе. Увлечённый благородным искусством стихосложения и подбадриваемый похвалами, он возомнил себя талантливым менестрелем, сочинителем любовных песен. Ибо – да будет вам известно – под этой угрюмой и хмурой наружностью бьётся трепетное чувствительное сердце, замирающее в ожидании любви. У Дис вырвался какой-то странный хриплый звук, она поспешно зажала себе кулаком рот. Остальные слушали, затаив дыхание. - Уже долгое время Торин работал над циклом поэм в стиле знаменитого «Лунного камня» Ро Седовласого. Он посвящал сочинению каждую свободную минуту, намереваясь превратить своё произведение в редкостный бриллиант, достойный сокровищницы поэтического искусства. И мне поистине жаль вам об этом рассказывать, мои дорогие племянники, но истина дороже всего – дошло до того, что, стоило кому-то завидеть Торина с арфой в руках, как каждый тут же вспоминал о ждущем его срочном деле и спешил незаметно убраться с глаз принца подальше. Только наша дорогая Amad, с её материнским долготерпением, безропотно выслушивала все наполовину оконченные попытки Торина. И вот, когда Торин понял, что невежливо обошёлся не с кем-нибудь, а с родной внучкой само́й прославленной сказительницы – он задумал торжественно искупить свою вину перед благородной Уини. Amad посоветовала ему разучить одну из песен королевы и спеть ей. Однако Торин счёл это недостаточным и решил, что лучше будет, если он посвятит ей балладу собственного сочинения, чтобы делом доказать своё раскаяние и восхищение её искусством. Торин уже давно сидел, приклеившись взглядом к узору на кованных носках своих сапог, но уши заткнуть он не мог. Звонкий, полный ничем не сдерживаемого веселья смех Кили хлестнул его точно плёткой. - В канун начала летних состязаний Торин настроил арфу и явился с визитом в покои королевы Уини. Встав перед ней и едва не лопаясь от важности, он принялся изрекать свою высокопарную белиберду – свято уверенный, что этим восхваляет славный род королевы. Встретившиеся в одном стихе «локоны, чёрные словно орочья кровь» были ещё не самым вопиющим безобразием. К счастью, терпения королевы еле хватило до третьего куплета. - Наглый мальчишка! – взревела она, в приступе бешенства вскакивая с кресла. – Ты смеешь глумиться надо мной?! Завтра на арене ты пылью подавишься за свои насмешки! Напрасно Amad убеждала подругу, что у Торина и в мыслях не было оскорбить её – та отказывалась верить, что столь ужасные стихи могли быть написаны без злого умысла. Королева твёрдо вознамерилась преподать урок. В первый же день летних Игр она вызвала Торина на состязание в рукопашной – и вся королевская семья, придворные и гости имели счастье лицезреть, как могучая Уини, от души потрепав, уложила наследного Принца Эребора носом в землю. Раздалось громкое «бум!» - это Бофур навзничь сверзился на песок, перевернув корягу, на которой сидел. Ори тесно прижимал одетые в вязаные митенки ладони ко рту, Дис хохотала, уже не думая скрываться, а Фили и Кили, согнувшись вдвое и уткнувшись лбами ей в оба плеча, рыдали от смеха. Даже Бифур тихо похихикивал, покачивая растрёпанной головой. В последней, отчаянной надежде на поддержку Торин посмотрел на Балина – и увидел, что тот, весело блестя глазами, промокает краешком бороды выступившие слёзы. Да что ж это! Ни один король не должен безропотно терпеть такого унижения! Завернувшись, как в готовый рассыпаться на лоскутки плащ, в жалкие остатки гордости, Торин медленно поднялся со своего места – провожаемый бурными взрывами хохота – и ровным шагом пошёл прочь, в темноту. *** Торину не пришлось долго быть в одиночестве. Вскоре, всё ещё посмеиваясь, к нему подошёл Балин. Мягко положил руку ему на плечо: - Ну же, довольно дуться. Торин скрипнул зубами. - Фили и Кили так просто этого не забудут. - Да брось ты, - Балин легонько встряхнул его. – Все мы были молоды и делали глупости. Они не перестанут уважать тебя из-за того, что когда-то ты был похож на них. И кстати, - тут в его улыбке заиграло озорство, - раз уж мы о способах развеять скуку – на следующем привале можно бы рассказать парням о том, что было, когда маленького Фрерина первый раз привели в тронный зал. Как думаешь? Губы Торина помимо воли тронула улыбка. Он накрыл руку Балина своей и крепко, благодарно сжал. - Ну вот и хорошо. А теперь пошли обратно к остальным. Бофур собирался сыграть нам, и я хочу послушать. Ничего лучше доброй песни, чтобы приглушить разочарование. Балин вернулся к костру, где Бофур уже закончил настраивать скрипку. Вскоре в напитанном запахом моря воздухе взвился и заплясал задорный мотив джиги, сопровождаемый притопыванием, весёлыми выкриками и хлопками в такт. Торин ещё немного помедлил у кромки прибоя, глядя в темноту. Он чувствовал себя немного глупо. «Тебе никогда не случалось смеяться над собой?» - спросил однажды Бильбо, заметив его упорное молчание в ответ на подначки Гэндальфа. – «Попробуй, и ты сам удивишься, каким забавным ты можешь быть». Торин усмехнулся. При всей помешанности на приличиях и хороших манерах, хоббиты – порой невыносимо нахальные создания. Джига плавно перелилась в знакомую мелодию рудничной песни. Хор смеющихся голосов далеко разносился над берегом и гладью моря. Торин зябко поёжился от ветра, плотнее запахнул плащ и собрался возвращаться. И тут вдруг со странным, низким гулом земля задрожала под ногами. Торин мгновенным движением развернулся, готовый встретить приближающуюся опасность. Спокойные волны, только что размеренно набегавшие на берег, забурлили. Взбухая шипящими струями белой пены, нечто поднималось из глубины. Торин не успел ничего сделать. Клокочущая вода вздыбилась волной и понеслась к берегу. Скрипка отчаянно, фальшиво взвизгнула и умолкла. Огромный фонтан пенисто-чёрной воды взметнулся в воздух. - Назад! – крикнул Торин, нашаривая у пояса рукоять меча. Он опоздал. Что-то подхватило его, ноги оторвались от земли, песчаный берег со страшной быстротой ринулся вниз. Испуганные крики гномов звенели в ушах. Вверх, выше, ещё выше, так быстро, что закружилась голова. Торин дёрнулся, извернулся в удерживающей его хватке – и понял, что смотрит в уродливое лицо великана. - Дядя! – вопль Фили сорвался на самой высокой ноте. - Бегите! До сулящей укрытие опушки леса за полосой берега было далеко. Но если он сумеет отвлечь чудовище хотя бы ненадолго, возможно, они успеют. - К деревьям, быстро! Но Дис, замахиваясь секирой, уже мчалась ему на подмогу с пронзительным «Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu!» Остальные со всех ног спешили следом. Пока Торин старался решить, достаточно ли по-королевски будет укусить исполинскую руку за палец, великан поднёс держащий его кулак к лицу. - Я не хотел напугать тебя, маленький гном. – Прогудел низкий, медленный голос, мягкий, словно волна, катящаяся по илистому дну. – Уже давно ко мне сюда не приходил никто из подобных тебе. Я забыл, что вам не по душе, когда вот так хватаешь вас. Очень, очень бережно и осторожно он опустил руку и позволил Торину выбраться из его ладони обратно на твёрдую землю. Торин сделал несколько шагов, колени противно дрожали. На лицах гномов страх и решимость боролись с растерянностью. Никто не спешил опускать оружие. Белый от пережитого ужаса Фрерин крепко вцепился в его руку. Торин ободряюще хлопнул брата по плечу и снова обернулся к своему недавнему пленителю. Морской великан был огромен, широк и могуч – и по первому впечатлению весьма отталкивающ на вид. Длинные, похожие на морские водоросли пряди волос свисали из-под края охватившего лоб шлема, по ним ручейками сбегала вода. В просветах позеленевших, изъеденных солью бронзовых пластин доспехов виднелось тело, покрытое твёрдой серебряно-перламутровой чешуёй. Светящиеся глаза были круглыми и лишёнными век, словно глаза рыбы. От этого на лице как будто бы навсегда застыло удивление – что могло бы позабавить, не будь весь его облик столь внушительным и повергающим в трепет. - Я Ульмо, Хранитель морей и Владыка бурь, - сказал великан, наклоняясь и с любопытством разглядывая гномов. Те сбились тесной кучкой, ощетинились на него оружием. – Но что вы делаете так далеко от Чертогов брата Ауле? Путешествовать по этим землям может быть небезопасно. Торин разжал пальцы на рукояти меча и жестом велел Ори опустить боевой молот. - Мы идём, чтобы помочь другу, который попал в беду, Владыка Ульмо. - Торин, - предостерегающе прошептал Балин у него за плечом. Торин едва уловимо покачал головой. Этого было достаточно, он знал, что Балин поймёт. Торин не станет лгать родичу Махала и не намерен оскорбить обманом никого из Валар. В особенности того, кто – как утверждали сказания – способен призвать на погибель разгневавшим его страшные волны и ураган. - Мы направляемся в Валинор, к эльфам побережья. - Если так, то вы вышли не к тому берегу, маленький гном, - сказал Ульмо. – Валинор велик, но если вы ищете прибрежный город эльфов, вам надо было идти не на запад, а на восток. Оин пробормотал сквозь зубы такое неприличное ругательство, что у Ори даже кончик носа покраснел от смущения. - Я вижу, что принёс вам дурные вести. Но не падайте духом. До другого берега не так уж и далеко, если держать путь вдоль реки сестры Ниенны. Всё, что вам нужно – это следовать за песней воды, так же как я последовал за вашей. – Его взгляд скользнул по обращённым к нему лицам и остановился на Бофуре. – Что это у тебя за любопытная вещица? Как дивно она звучит. Бофур, к его чести, ничуть не растерялся, удостоившись внимания самого Владыки Морей. - Аааа, вы о моей верной старушке-скрипочке, да? Она уже немолода, да и в куче переделок со мной побывала, но звучит по-прежнему неплохо, ваша правда, господин! - Верно, - согласился Ульмо, опускаясь на песок у края воды. Мелкие прибрежные волны у его колен шипели и вскипали пеной. – Уже давно мой слух не услаждала столь приятная музыка. Мне захотелось взглянуть, кто же это играет. У эльфов не бывает таких весёлых песен, как пели вы. Бофур неуверенно потянул себя за ус, оглянулся на Торина, как будто убеждаясь, что тот не намерен возражать, и неудержимо расплылся в улыбке: - Хотите, я сыграю для вас ещё что-нибудь, господин? Я бы с удовольствием. Всегда приятно, когда тебя слушает настоящий ценитель! – Он стащил с головы ушанку и низко поклонился, прижав её к груди. Самый строгий учитель придворного этикета не смог бы придраться к его безупречной вежливости. – Бофур, всегда к вашим услугам! Если бы выражение на странном лице Владыки Вод было не так сложно разгадать, Торин сказал бы, что Вала выглядит изумлённым. И даже польщённым. - Что ж, большая честь для меня. Гномы снова расселись вокруг костра – хотя всё ещё с некоторой опаской, – и Бофур заиграл «Плач ювелира», красивую и грустную мелодию. Торин помнил, что в его юные годы она была очень любима при дворе. Сам он ещё ребёнком часто засыпал под тихо и ласково напевающий её голос матери. Ульмо слушал в ничем не нарушаемом, благоговейном внимании. Волны вторили звукам песни, в такт ей с лёгким шуршанием накатывались на песок. Словно отвечая им, скрипка взвилась стремительным пассажем – и Владыка Ульмо засмеялся в неприкрытом восхищении. - Браво!– воскликнул он, когда последняя дрожащая нота замерла, истаивая в тишине. – Очень, очень хорошо!… Песни, которые я пою Арде, днём и ночью звучат в музыке волн и шелесте прибоя. Но так давно никто не пел для меня… Он помолчал, и на мгновение вся печаль нескончаемо долгих Эпох одиночества омрачила его лицо. - Ты сыграешь ещё? Так и получилось, что всю ночь до самой зари отряд Торина давал концерт для Владыки Морей. Бофур играл, пока у него не заболели пальцы, а потом отдал скрипку Фили и Кили – и те превзошли самих себя, соревнуясь в виртуозных экспромтах и залихватских прыжках. Торин спел полдюжины баллад, высокий голос сестры поддержал, украсил напев хрустально-серебряным подголоском. Даже Ори, победив робость, продекламировал две свои любимые поэмы, а Фрерин аккомпанировал всем на маленькой деревянной флейте, которую всегда носил с собой. Звуки флейты полюбились Ульмо больше всего: он сказал, что они напоминают ему нежную песню южного ветра весной. Перед рассветом дыхания петь уже не осталось. Головы у всех клонились от усталости. Растроганный Ульмо не жалел многословных похвал, а потом показал рукой вдаль, туда, где ровную излучину берега нарушало устье реки. - Река сестры Ниенны пересекает весь Аман из конца в конец. Идите вдоль неё на восток, не сворачивайте в сторону, и скоро вы увидите эльфов. - Благодарю. – Торин поклонился, все остальные вслед за ним. Ульмо кивнул на прощание и ступил обратно в море. Вода забурлила у его ног. - Подождите! – вдруг крикнул Фрерин и шагнул вперёд. На вытянутых ладонях он держал свою флейту. – Примите от меня скромный дар, господин Ульмо! Так вы всегда сможете вспомнить наши песни. Ульмо долго молчал, не двигаясь. Наконец протянул руку и взял крошечную флейту из ладоней Фрерина. Могучие пальцы касались её с бесконечной осторожностью, гладили, словно живое существо. Когда Владыка улыбнулся, Торину подумалось, что его лицо вовсе не было уродливым. - Ты очень добр, мастер гном, - пророкотал Ульмо. – Я приму твой дар, если ты согласишься принять мой. Он наклонился, поднял что-то из шипящей белой пены у ног. Это оказалась изящная, замысловатой формы раковина, её перламутрово-розовые ребристые бока как будто поймали в себя румянец близкой зари. Фрерин принял раковину с почтительным поклоном. - Будь с ней осторожен. Внутри у неё заключена мощь приливного ветра южных морей. Она пригодится вам, если вы окажетесь в опасности. Ульмо повернулся и пошёл в море. Вода поднималась и кипела, постепенно скрывая его огромную фигуру, пока наконец заострённая макушка шлема не исчезла под волнами. Валящиеся с ног от усталости, всё ещё порядком ошеломлённые – но и ободрённые тем, что у их путешествия снова появилась цель – гномы вернулись к догоревшему костру, чтобы хоть немного поспать до восхода солнца. Угли багряно мерцали в рассветных сумерках и ещё источали тепло. Гномы улеглись вокруг, и скоро в постепенно светлеющем прохладном воздухе над берегом разносилась не музыка, а разноголосый громкий храп. Торин не стал ложиться, объявив, что берёт на себя первый черёд стражи. Фрерин тоже не спал. Он стоял поодаль и задумчиво вертел в руках подаренную Ульмо раковину. Почему-то он казался очень одиноким и потерянным. Торин почувствовал, как в груди волной поднимается сострадание. - Фрерин, - тихо позвал он. Когда брат обернулся, в молчаливом приглашении приподнял край одеяла. Также молча Фрерин взял своё одеяло и подошёл к Торину. Опустился рядом, тесно приткнулся к нему под бок. Раковина Ульмо была заботливо убрана в его заплечный мешок. Что бы ни мучило его только что, растерянность и беспокойство утихли. Вскоре Фрерин уже крепко спал, одной рукой обняв Торина и вплетя пальцы в меховой воротник его плаща. Торин слушал размеренное дыхание брата и тихое посапывание Дис, и думал о том, что встретится им завтра на дороге на восток. ________________________________________ ФРОДО ________________________________________ Если забыть о невесёлой причине, которая погнала их в путь, Фродо искренне наслаждался бы каждой минутой путешествия. Ему нравилось путешествовать вместе с Гэндальфом. Наготове у того всегда был неисчерпаемый запас увлекательных историй, чтобы скрасить дорогу, и, верный своему знанию хоббичьей натуры, он не заставлял себя упрашивать, чтобы остановиться на привал ради одиннадцатичасового чая или полдника. За садами Лориена простирались новые невиданные земли, от их красоты захватывало дух, и каждая встречавшаяся им цветущая долина, ручей, или причудливой формы скала удостаивались отдельной повести волшебника. Час за часом они шли, беседуя, напевая знакомые обоим дорожные песни, играя в загадки. Забыв на время о своих тревогах, Фродо думал о том, как приятно вновь ощутить уводящую вдаль дорогу под ногами и вольное небо над головой. Их неожиданная спутница не выказывала раздражения их непрекращающимися разговорами, но сама, напротив, была сдержанна и немногословна и редко присоединялась к ним. Она всегда держалась чуть поодаль, как бы сама по себе. Часто уходила разведать дорогу, а, возвращаясь, молча пристраивалась позади. Крепко обхватив ладонью деревянную кибить лука – словно в любой момент готовилась отразить нападение – она неутомимой плавной походкой шла и шла вперёд, скользя по сторонам зорким настороженным взглядом. Когда останавливались на ночлег, она раскладывала одеяло подальше от костра, так, чтобы ей было видно дорогу. Сказать по правде, Фродо слегка побаивался её, хотя и не мог отрицать, что её неустанная бдительность добавляла ему уверенности. Они шли быстро. Фродо не сумел бы подсчитать, какое расстояние они преодолевали за день, но Гэндальф уверял, что у них с избытком времени на то, чтобы прийти на выручку гномам – не уточняя, впрочем, как именно они это сделают, – забраться на гору Таникветиль, попросить помощи у Манвэ и вернуться назад в Гавани, пока состояние Бильбо не стало опасным. - Я знаю, как тебе тяжело думать о том, что злая воля Кольца не отпускает Бильбо, - сказал он, когда Фродо спросил, не быстрее ли будет, если они расстанутся и Гэндальф отправится к Манвэ в одиночку. – Но я обещаю тебе, что немедленная опасность ему не грозит. В конце концов, наша проблема в том, что Кольцо продлевает ему жизнь, а не сокращает её. Возможно, это прозвучало и не так убедительно, как того хотелось бы, но Фродо поверил. Несмотря на раздражающую скрытность Гэндальфа и его не менее раздражающее обыкновение вовлекать других, без их ведома, в свои хитроумные планы, Фродо доверял волшебнику и любил его. Их путешествие продолжалось так же гладко и беспрепятственно, как началось. На третье утро, не успели они закончить завтрак, как, откуда ни возьмись, с безоблачного неба над ними спикировала большая белоснежная сойка и уселась на верхушку гэндальфова посоха. - А! – воскликнул Гэндальф. – Это одна из посланниц Элронда. О чём же он хочет нам сообщить? - У меня посылка от Бильбо Бэггинса для мастера Фродо Бэггинса, - с важным видом встопорщив перья, на безупречном Всеобщем наречии объявила птица. - Я Фродо Бэггинс, - Фродо протянул руку. Сойка зависла над ней в воздухе и вытянула тоненькую лапку. К ней оказался примотан небольшой тряпичный свёрток, перевязанный тонкой верёвкой. Фродо осторожно отвязал его и раскрыл. Горло перехватило: дядя прислал ему пригоршню свежего печенья по рецепту тётушки Беладонны. - Бильбо Бэггинс также передаёт послание. Сойка громко прочистила горло, а потом почти неотличимым от самого Бильбо голосом произнесла: - «Фродо, мальчик мой, у нас с тобой ещё будет серьёзный разговор о твоём поведении, когда ты вернёшься. А пока – береги себя, не падай духом и знай, что я скучаю по тебе». Фродо опустил голову и прижал дядин свёрток к груди. - Передай ему, пожалуйста, что… я прошу прощения. И что я скоро вернусь. Да, и… поблагодари от меня за печенье. Сойка скрипуче пискнула в знак согласия и повернулась к Гэндальфу. Тот замер, не донеся трубку до рта. - А Гэндальфу Белому, истари, Бильбо Бэггинс велел передать: «Имей в виду, если Фродо вернётся хоть с одной лишней царапинкой на большом пальце – сам Эру тебя не спасёт!» Птица сверкнула круглым тёмным глазом на Фродо: - «...а ты не вздумай угощать его печеньем!» Гэндальф прожёг обоих хмурым взглядом из-под бровей. *** Теперь, когда Фродо знал, что дядя дал его самовольной проделке своё благословение, у него камень свалился с души. Сбросив тяжёлый груз, он шагал легче и веселее глядел по сторонам. Прошло ещё два дня и две ночи. Чем дальше на запад, тем заметнее менялась местность, по которой пролегал их путь. Холмы становились всё более отлогими, золотистые от колосящихся трав долины между ними уступали место утопающим в густой растительности низинам. Изогнутые стволы протягивали вверх узловатые ветви, со всех сторон окутывала тёмная, влажная тишина. Когда плотный зелёный шатёр сомкнулся над головами, Фродо понял, что они глубоко в сердце леса. Этот лес ничем не напоминал светлые, заботливо ухоженные рощи у границы Садов Лориена. Он был древним и диким – по мягкой мшистой земле, пропитанной брызгами тихо шепчущих ручейков, казалось, ещё не ступала нога путника – но при этом не пугающим, а странным образом спокойным и по-своему прекрасным. Наверно, поэтому, даже когда в переплетении ветвей наверху погасли последние отблески солнца, Гэндальф не проявил ни малейшего беспокойства. Чего не скажешь о Тауриэль. Эльфийка шла рядом с Фродо, и он видел, что она напряжена как взведённая тетива. - Что это за место? – Эхо подхватило её голос, как будто они стояли посреди мраморного тронного зала в Белой Крепости. – Я чувствую… - она осеклась, - я не знаю, что я чувствую. Но нам лучше пойти другой дорогой. Гэндальф досадливо покачал головой. - Никакой опасности для нас здесь нет. Это всего лишь…. Что именно «всего лишь», узнать они не успели. Прервав Гэндальфа на полуслове, вдруг раздался леденящий кровь протяжный вой. Из сумрака за деревьями впереди соткались полдюжины гибких, обманчиво медлительных тёмных теней. Фродо успел заметить серый мех и блеск хищно горящих жёлтых глаз. В следующий миг звери мчались к ним. - Волки! – Вскрикнула Тауриэль, с молниеносной быстротой натягивая тетиву. Взвизгнула пущенная стрела. Мощными прыжками волки приближались. Стрела не причинила вреда ни одному из них. - Прячься за мной, Фродо! – закричал Гэндальф. Но тут его подхватили сильные руки, а на лицо, лишив возможности видеть, упали длинные рыжие волосы. Он что было силы уцепился Тауриэль за пояс, и она прыгнула вверх, на дерево. В мгновение ока Гэндальф очутился на самой толстой ветке рядом с ними. Внизу, рыча и завывая, бесновались волки. Клацали челюсти, когти скребли по стволу, кривые и острые, как иглы, клыки капали слюной. - Держись, - скомандовала Тауриэль, отпуская Фродо и снова берясь за лук. Прицелилась в ощерившегося на неё вожака. Стрела пролетела точно между глаз зверя и вонзилась в землю. Волки исчезли. - Ну-ну, - хмыкнул Гэндальф. – Зачем же так грубо? Он легко соскользнул с ветки вниз. Принялся отряхивать полы своего белоснежного одеяния от пыли и кусочков коры. - Хотя, чему я удивляюсь? Оромэ всегда предпочитал компанию зверей обществу людей и эльфов… - он взглянул на Фродо, всё ещё цепляющегося за Тауриэль. - …как, впрочем, и хоббитов, я полагаю. Так что не принимай близко к сердцу. Тауриэль уставилась на Гэндальфа так, как будто подозревала, что он неудачно стукнулся о ветку головой. Фродо не удержался от смеха – нервное напряжение и пережитый страх давали о себе знать. Гэндальф улыбнулся ему и вытянул руки, помогая обоим спуститься. - Итак, как я собирался объяснить, прежде чем меня так неучтиво прервали, место, где мы с вами находимся – это владения Оромэ Охотника, Хранителя лесов. Он покровитель всех зверей и птиц, населяющих эти чащи, и не всегда добр к забредающим сюда случайным путникам. Не ожидал, однако, что он выкажет своё недовольство столь недвусмысленно. Должно быть, мы застали его в дурном расположении духа. Снова ощутив под ногами мягкую лесную землю, Фродо постоял немного, переводя дыхание. Плащ сбился на плечо, под рубашкой на спине кололось – за шиворот насыпались хвоинки и какой-то мусор. Он осторожно пошевелил лопатками. Вроде бы, никто не ползает, и на том спасибо. Ещё не хватало извлекать из-за ворота паука или какую-нибудь сороконожку. Тауриэль подошла к месту, куда воткнулась стрела, и выдернула её. Оглядела чистый, без признаков крови, наконечник. - Не понимаю. Почему стрела не убила его? - Разумеется, не убила. Это были не волки. Вернее, когда-то они были волками. Фродо вздрогнул, чуть не проткнув палец застёжкой плаща. - Они… мертвы? - Разве я не говорил тебе, что у всех созданий есть своё посмертное пристанище? – тоном учителя, повторяющего урок нерадивому ученику, сказал Гэндальф. Тауриэль молча слушала. – Их души непохожи на наши, но им тоже необходимо место, куда они уйдут после того, как покинут их тела. Это тени. Они не могут причинить нам вред, но будет лучше, если мы постараемся больше их не беспокоить. Тауриэль как-то болезненно побледнела. Фродо на несколько мгновений закрыл глаза, а потом продолжил прилаживать к плащу застёжку, тщательно стараясь казаться спокойным. *** Они углублялись всё дальше в сердце леса Оромэ, и погружённая прежде в молчание чаща пробуждалась, оживала сотнями, тысячами звуков и голосов – звонкими птичьими трелями, тихим ворчанием и низким рыком, шуршанием листьев и шорохом чьих-то мягких шагов. Но на глаза путникам больше не показался ни один из её обитателей. Только иногда Фродо замечал, как на самом краешке зрения мелькают в кроне дерева крылья, колышутся потревоженные кем-то невидимым ветки кустов, или чья-то неуловимая тень торопится слиться с темнотой в густой траве. Ощущение было неуютным, но он почему-то перестал бояться. В этом странном месте не таилось угрозы, ощущения чьей-то злой воли или готовой поразить опасности – только долго, очень долго ничем и никем не нарушаемое и неизменное спокойствие, в котором тысячи окончивших свою жизнь звериных душ вечно пребывали под сумрачным кровом леса. Вскоре после полудня сделали привал, чтобы поесть и отдохнуть. Гэндальф привёл их на небольшую поляну, кроны деревьев над которой расходились достаточно для того, чтобы пропустить вниз скупые рассеянные лучи солнца, а сам ушёл, расплывчато сославшись на какие-то дела и пообещав вернуться к закату. Ни Фродо, ни Тауриэль вовсе не улыбалось оказаться в одиночестве – но Гэндальф в который раз доказал, что превосходно владеет талантом незаметно ускользать, когда дело идёт к спору. Не зная, чем ещё заняться, Фродо развязал свой заплечный мешок. Кинжал, подаренный Владычицей Галадриэль, лежал заботливо завёрнутый в одеяло, но, памятуя о происшествии с волками, Фродо решил, что разумнее будет пристегнуть его к поясу. Он осторожно вытянул клинок из ножен. Лезвие было узким, отполированным до зеркального блеска, с небольшим изгибом на конце. Оно выглядело опасным, недобрым, и при одной мысли о том, что придётся им воспользоваться, охватывала дрожь. Сидевшая рядом Тауриэль вдруг протянула руку и вложила что-то ему в ладонь. Фродо разжал пальцы и увидел плоский серый камень. - Можешь взять его, - Тауриэль кивнула на лежащий у неё на коленях длинный нож. – Я уже наточила свой. - С...спасибо, - Фродо не решился отказаться, чтобы не оскорбить. Неуверенным движением он провёл точильным камнем вдоль лезвия. От раздавшегося скрежета поднялись дыбом все волоски на ногах. Тауриэль смотрела на его неловкие попытки, слегка улыбаясь, но это не казалось обидным. Понаблюдав немного, она наклонилась и помогла ему правильно расположить камень. - Тебя никогда не учили обращаться с оружием? - Никогда, - он покачал головой. – Мне приходилось немного драться мечом, но народ у нас в Шире не в больших ладах с оружием. Если только на охоту сходить, - глядя на блестящее лезвие, он подумал о Сэме, о его мозолистых руках садовника, привыкших к граблям и лопате, а не к мечу – и как отважно он сжимал рукоять Жала, бросаясь на его защиту. Все всегда защищали и спасали его. За него всегда сражались другие. Может быть, если он научится обращаться с этим кинжалом, он перестанет чувствовать себя таким слабым? - Ты меня научишь? – выпалил он, и тут же смутился своей дерзости. – Прости. То есть… если ты не против. - Научу, - просто ответила Тауриэль. Вся вторая половина дня прошла в более-менее (чаще менее) успешных попытках отработать и повторить сложные комбинации и цепочки движений, шагов, замахов и позиций защиты. Тауриэль оказалась строгим учителем и немилосердно гоняла своего ученика – хотя и было заметно, что она щадит его и не бьёт в полную силу. Фродо без устали пригибался, увёртывался и отпрыгивал в стороны. Уклоняться у него получалось неплохо, но его ответные удары выходили слабыми и жалкими. Длины руки не хватало, и Тауриэль легко парировала длинными изящными выпадами. - Будь смелее, не сдерживайся, - она даже не запыхалась. – Ты сильный, я видела, как ты шёл целый день и не жаловался на усталость. - Мы, хоббиты, привычны к пешим прогулкам. Чего не скажешь, ох… про бой на мечах, - Фродо из последних сил увернулся от нацеленного под рёбра удара. – Всё, не могу больше, - сипло взмолился он, согнувшись и хватаясь рукой за бок. – Пожалуйста, хватит на сегодня. Мастерство достигается практикой – может, оно и верно, но пока что до этого было ох и далеко. Фродо в изнеможении повалился на спину. С него лило так, как будто он только что вынырнул из пруда. Тауриэль воткнула клинок в землю и опустилась рядом с ним на корточки. - Пожалуй, я была слишком требовательна. - Нет-нет, что ты, - приподняв голову, Фродо вяло махнул рукой. – Боюсь, это я не слишком способный ученик. - Или, возможно, я просто пыталась учить тебя не тому… Скажи, мастер Фродо, ты когда-нибудь стрелял из лука? Он признался, что ни разу. Тогда Тауриэль спросила, не хотел бы он попробовать. Фродо согласился. В самом деле, почему бы и нет? Вряд ли это будет сложнее, чем рисковать свернуть себе шею, кувырком спасаясь от кровожадно кромсающего воздух клинка. Тауриэль коротко деловито кивнула и сразу же куда-то ушла, оставив его в одиночестве. Когда примерно через полчаса она вернулась, то несла в руках небольшой, начерно выструганный и ничем не украшенный лук. - Я взяла для него одну из моих запасных тетив, - объяснила она. – Он не так хорош, как хотелось бы, но для начала подойдёт и он. Лук удобно лёг Фродо в ладонь. Дерево было шершавым на ощупь и тёплым от солнца. Тауриэль ещё немного подправила своё изделие, чтобы лучше подогнать к длине его руки, и их урок продолжился. Вскоре стало ясно, что искусство стрельбы из лука даётся Фродо куда лучше, чем рукопашный бой. Всего с нескольких попыток он научился поражать выбранную цель с точностью, которая удивила в равной мере их обоих. - Ты уверен, что никогда раньше не стрелял? – спросила Тауриэль, пока они вместе выдёргивали стрелы из ствола засохшего дерева. - Ещё бы не уверен! Но дядя Бильбо хорошо играет в каштаны, и научил меня. Может быть, поэтому у меня получается метко попадать в цель? Тауриэль покосилась на него через плечо, недоверчиво изогнув тонкую бровь. - Каштаны? Как и следовало ожидать, после этого урок стрельбы перешёл в импровизированное состязание. Тауриэль играла неплохо – Фродо этому не удивился, в конце концов, в походе с Братством он видел, как Леголасу случалось обыграть Гимли, к немалой досаде последнего – но на стороне Фродо были годы практики, и ему не составило труда одержать победу. Решив вознаградить себя за ловкость, он достал из мешка с провизией большое красное яблоко и удобно уселся на мягкой траве, наблюдая, как с приближением сумерек небо окрашивается тёплым золотистым румянцем. Тауриэль подобрала разбросанные по поляне стрелы и жёлуди, которые они использовали в игре, и присоединилась к нему. - Ты очень хорошо стреляешь, - начал Фродо, пытаясь снять кожицу с яблока одной длинной полоской, как это так ловко умел делать Сэм. Естественно, ничего не получилось. – Хотя я ещё не встречал эльфа, который не был бы превосходным лучником. - Я училась этому с детства, как в обычае у нашего народа, - сказала она. – Моя мать начала учить меня, как только я смогла удержать в руках лук. - Мы в Шире не учим ребятишек драться. Может, это и не слишком предусмотрительно, но чего у нас бояться? Самое страшное, что может случиться с мальчишкой – это если его прихватит за пятки один из псов фермера Мэггота. Мой кузен Пиппин однажды попался им, когда лазил воровать груши, - с нахлынувшей теплотой Фродо улыбнулся воспоминанию. Любовь Пина к сладостям всегда брала в нём верх над той толикой благоразумия, которая у него имелась. – А твои родные тоже здесь, в Валиноре? Тауриэль покачала головой. - У меня никого не было, кроме моей матери, - она замолчала и принялась поправлять тетиву с таким преувеличенным вниманием, что Фродо понял, что чем-то задел или расстроил её. Он уже открыл рот, чтобы извиниться, когда она добавила: - Но её здесь нет. Она давно умерла. Погибла, защищая меня, на тропах Лихолесья, и ушла в Чертоги Мандоса. Мы с ней не увидимся до самого конца мира. Какие неуклюжие ненужные слова утешения можно было найти в ответ? Фродо не пробовал. Вместо этого он отрезал и протянул ей ломтик яблока. Они молча сидели рядом, почти касаясь плечами, пока над лесом догорал закат и просыпались первые звёзды. Фродо так увлёкся, пытаясь отыскать в маленьком клочке неба над поляной рисунки знакомых созвездий, что чуть не подскочил от неожиданности, когда Тауриэль снова заговорила. - Хоббиты что-нибудь рассказывают о звёздах? - Не очень много, - подумав, ответил Фродо. – Сэмов старик однажды рассказал нам, что всякий раз, когда рождается хоббитёнок, в небе загорается новая звезда. Та звезда, которая первой засияет в ночь после твоего рождения, и есть твоя звезда, и чем она ярче, тем дольше и счастливее ты проживёшь. А если двое родятся под одной звездой, им суждено встретиться. Он взглянул на Тауриэль: - Я знаю, что вы, эльфы, почитаете звёзды и звёздный свет. - Да. И не без причины. Во всей Арде не найдётся зрелища прекраснее, чем небо над Зеленолесьем, когда опускается ночь и во все стороны раскидывается наполненная звёздами бесконечность. - Мне так хотелось бы это увидеть! - Не знаю, возможно ли это сейчас. В те времена наш лес был другим. Мы жили под открытым небом, вольно бродя под деревьями, танцевали на полянах и пели песни в свете звёзд… - Её повлажневший взгляд наполнился задумчивой светлой печалью, и Фродо подумал – а так ли выглядит он сам, когда говорит о Шире? – Это было прекрасное время. - Мой друг Леголас родился и жил в Зеленолесье. Ты знала его? Тауриэль с теплотой улыбнулась. Было неожиданно и приятно видеть, как её обычно серьёзное и сосредоточенное лицо смягчилось от улыбки. - Как же мне его не знать. Пять сотен лет я была начальником стражи во дворце его отца. Это пробудило любопытство Фродо. Леголас очень редко упоминал об отце. Он рассказывал им истории из времён своей юности в ещё неомрачённом тенью Зеленолесье, или старинные эльфийские легенды, но почти не говорил о том, что касалось его семьи. Фродо попытался направить разговор в заинтересовавшую его сторону: - Ты, должно быть, хорошо знала короля, раз так долго служила ему? В лице Тауриэль словно что-то захлопнулось. - Я давно не видела короля. Мы расстались при очень неприятных… обстоятельствах. - Я… ох, прости, я не хотел… - Ничего. Но давай больше не будем об этом говорить. Лучше расскажи мне о Леголасе. Он был мне как брат, и я часто его вспоминаю. Я слышала, что какое-то время он жил в Гондоре? Он до сих пор там? Фродо поспешил её уверить, что, когда их корабль отплывал из Серых Гаваней, его эльфийский друг пребывал в добром здравии и наслаждался путешествием по Средиземью. - Они с Гимли как раз собирались отправиться в Лес Фангорн, и я не сомневаюсь, что они выполнили задуманное. - С Гимли? Не будучи до конца уверен, как она это воспримет, Фродо всё же рассказал ей о гноме и о неожиданной дружбе, связавшей его с эльфийским принцем. Тауриэль долго и звонко смеялась, услышав об их дерзком состязании, помехой которому не стало окончание похода. Сама мысль об этой дружбе, казалось, необычайно забавляет её, хотя она и не объяснила, почему. Когда в небе над ними начала сгущаться глубокая чернильно-синяя темнота, а Гэндальф всё не появлялся, они решили устраиваться на ночлег. Пользуясь последними угасающими остатками серого сумеречного света, Фродо раскладывал одеяло, и тут вдруг Тауриэль спросила, не расскажет ли он ей о своём приключении. До неё доходили лишь обрывочные слухи, сказала она, но ей бы очень хотелось узнать, как всё было на самом деле. В одно мгновение всё внутри омертвело от ужаса, так, словно под ним снова разверзлась огненная пропасть Роковой Горы – а ещё сильнее ужаснуло сознание того, что одна невинная просьба, одно пробуждённое ею воспоминание способны сотворить с ним такое. Должно быть, Тауриэль заметила, как он изменился в лице, и тотчас же поспешила добавить: - Если тебе это тяжело, не говори. Не надо, забудь о том, что я спросила. Стиснувший нутро страх немного отступил, и Фродо стало стыдно. - Не знаю, что на меня нашло. Почему так невыносимо вспомнить об этом. - Я понимаю, - кивнула она. Они молча вернулись к обустройству лагеря, но неприятный осадок остался. Тауриэль больше не произнесла ни слова, и Фродо не был уверен, что его отказ не обидел её. *** Гэндальф вернулся, когда они собирали хворост и сухие ветки для костра. Фродо даже не пытался скрыть ни облегчения, ни досады. - Где ты был? Ты же сказал, что вернёшься к заходу солнца! - Солнце зашло, разве нет? – Гэндальф взял у Фродо охапку ветвей и понёс их к приготовленному углублению в центре поляны. Произнесённое шёпотом заклинание, лёгкий взмах кистью, брызнувшие из кончиков пальцев искры – и языки пламени высоко и дружно взвились к окончательно почерневшему небу. - А это не опасно, вот так привлекать к себе внимание? – Фродо подумал про Мерри и Пиппина, и их неосторожный костёр на вершине Амон-Сул. Его не слишком грела мысль о новой встрече с хищниками. - Мы в полной безопасности. Оромэ не очень привечает гостей, но он не будет намеренно причинять вред забредшим в его лес. Он просто хотел попугать нас и заставить уйти, только и всего, - Гэндальф пошевелил горящие ветки наконечником посоха и с видимым наслаждением уселся, хрустнув суставами и вытягивая ноги к огню. Тауриэль не выглядела успокоенной его словами, но Фродо с радостью забыл об опасениях и принялся за еду. Наскоро сполоснув водой из фляги лезвие своего кинжала, он насаживал на острие кусочки лембаса – как он обнаружил несколько дней назад, в обжаренном виде они становились намного вкуснее. - Вы хотите знать, где я пропадал так долго? Я был занят беседой с Владычицей Галадриэль, - сказал Гэндальф, с невнятным «спасибо» принимая у Фродо горячий хрустящий ломтик. – В Садах Лориена ей снова явилось видение. Что-то заставило гномов свернуть с первоначально выбранной дороги. Они окажутся в землях Огненных Драконов быстрее, чем мы рассчитывали. - Тебе известно, кто из гномов пошёл в этот поход? – вдруг спросила Тауриэль с каким-то странным, жёстким напряжением в голосе. Фродо удивлённо вскинул на неё глаза. - Боюсь, что нет. Только то, что отряд ведёт Торин. Под оценивающим взглядом Гэндальфа Тауриэль упрямо вздёрнула подбородок, как будто приготовилась обороняться от нескромных расспросов. Но волшебник лишь с насмешливым удивлением приподнял брови и, потянувшись, поудобнее устроился у костра. Тауриэль сидела, без выражения глядя в огонь. Она показалась Фродо очень несчастной. Ещё этим утром он ни за что не отважился бы, но от недавней робости перед суровой эльфийкой не осталось и следа – он пересел поближе, пододвинул ей деревянную мисочку с жареным лембасом и тихо спросил: - Что с тобой? Всё хорошо? Она слабо, устало улыбнулась и, запрокинув лицо к небу, долго молчала, прежде чем ответить. - Тебе некогда не случалось глядеть вверх, в ночное небо, и думать о том, что мир здесь, внизу, слишком тесен и мал для тебя? Я смотрю на звёзды Элберет и чувствую – если бы я была вольна бродить среди них, то обрела бы покой и избавилась от стремления и тоски по чему-то, чего я не знаю, - она скрестила руки на груди и снова устремила неподвижный взгляд на яркие языки огня. - Я ушла из Зеленолесья в Лориен, потому что там не было для меня счастья. Потом я оставила Лориен и приплыла в Валинор, но не смогла найти счастья и здесь, - она медленно качнула головой. – Я начинаю думать, что я одна из Обречённых, чья доля – вечно скитаться, не находя приюта… - У тебя очень мрачный взгляд на вещи, дорогая моя, - сказал Гэндальф. Тауриэль подвинулась чуть ближе к Фродо. Он задумался – может ли такое быть, что она побаивалась волшебника так же, как он сам ещё недавно побаивался её? - Я пришёл к выводу, что иметь свой собственный дом – значит в какой-то мере лишить себя свободы. Счастье – эльфу ли, человеку или хоббиту – даёт не место, в котором он живёт. Кто может сказать, чья жизнь лучше и полнее – прожитая в одиночестве, в тепле и уюте, не высовывая носа наружу, или проведённая в дороге, в странствиях от одного дружеского крова к другому? Хотя… мне самому путешествия были милее домашних стен задолго до того, как меня прозвали Серым Странником. Так что моё мнение вряд ли можно считать беспристрастным. Что бы Тауриэль ни думала об этом, она решила оставить свои мысли при себе – но не отказалась ещё от нескольких ломтиков лембаса. - Расскажи что-нибудь, Гэндальф, - попросил Фродо. Послюнив палец, он подобрал с донышка миски последние крошки и потеплее завернулся в плащ. - Хм… - волшебник задумался, теребя губами кончик трубки. – Я уже рассказывал вам о Владычице Ниенне? - Ты сам прекрасно знаешь, что нет. Гэндальф насмешливо хмыкнул. - Ну что ж… Когда я был молод – само собой, по нашему, майарскому счёту – я одно время жил в её владениях как… вы бы сказали, как её ученик. Я был послан к ней, чтобы перенять её мудрость, и память о времени, проведённом с нею, я берегу как сокровище уже много-много лет, - он выпустил колечко дыма. – Надеюсь, у нас с вами будет время заглянуть проведать её, по старой дружбе. Вам она понравится, вот увидите. Госпожу Ниенну нечасто именуют величайшей из Валар. И всё же я сам научился от неё большему, чем от всех остальных её собратьев. Ибо она – Владычица Милосердная, Та, что печалится и скорбит, Дарительница Слёз. Ауле поднимает к небу горы, блистательная Варда зажигает звёзды – но Ниенна плачет о срубленном дереве, слагая горестную песнь о воробьином гнезде и невылупившихся птенцах, погибших вместе с ним. Ходить путями Ниенны означает открыться состраданию и помнить, что каждый из нас несёт бремя своей печали, большой или малой. Когда мы выйдем из леса, Фродо, то увидим реку. Это река Ниенны, сотворённая много Эпох назад, во времена великой беды. Тебе известна повесть о Мелькоре Отступнике, боюсь, ближе, чем многим. Пока под мудрой рукой Эру Валар возводили пределы Арды и творили жизнь, Мелькор искал способ уничтожить созданное. Он растратил щедро доставшиеся ему дары в бездумной жажде разрушения – и, когда Ниенна узрела страшные плоды его деяний, она плакала – не только в скорби о погубленном, но и от жалости, видя, кем сделался тот, кто некогда в думах Эру был ей братом. Она плакала, и из её слёз, пролившихся на землю, как из источника, родилась эта река. С тех пор она течёт от одного моря к другому. Гэндальф помолчал немного, его взгляд стал далёким. - Я повидал многое и знал многих, и за долгие годы я понял: великую, неразрушимую мощь являют в себе доброта, милосердие и разделённая сердечная печаль. Рушатся леса и горы, пыль столетий погребает под собой руины королевств – но любовь и горе вечны, и одна не существует без второго. И потому, Фродо, я и зову Ниенну главнейшей из Айнур – ибо она есть горе, и она есть любовь, и выше и святее их нет в мире силы. Гэндальф умолк. Повесть была окончена. Ни у Фродо, ни у Тауриэль душа не лежала ничего говорить. Эльфийка закуталась в одеяло и повернулась спиной к костру. Гэндальф вздохнул, коротко и грустно улыбнулся Фродо и загасил трубку, устраиваясь у ближайшего дерева. Фродо посидел ещё немного, потом, волоча одеяло, на четвереньках переполз поближе к Гэндальфу. Он с головой обернулся плащом и закрыл глаза, но сон долго не шёл к нему. Несмотря на силу и находчивость своих спутников, несмотря на кинжал у бедра и новый лук, который он понесёт за плечом, он казался себе одновременно слишком юным и слишком старым, и очень, очень маленьким.