Вне времени

двадцать шестое сентября 1940 года.

«Привет, Стивен. Боже, как официально звучит твоё имя. Ты уж извини, но я буду называть тебя Стивом. Да и, как я понял, у нас с тобой значительная разница в возрасте. Деньги — это простые бумажки. Либо они есть, либо их нет, возвращать ничего не нужно, но если для тебя это дело чести и ты мушкетёр, то, пожалуй, ладно. Вернёшь, когда будет возможность. И если её не будет, не парься. Я переехал к своему… чёрт, у меня слишком запутанная история. На одном листе её не изложить, да и вряд ли тебе это интересно, но я американец и родился в Нью-Йорке, а ты местный? Или твои родители эмигранты? Сколько тебе лет? Где твои родственники? Чем ты занимаешься помимо рисования? И почему… ты не можешь пройти медкомиссию? Нет ноги? Хм, вряд ли тебя бы вообще пустили на призывной, если бы у тебя не было ноги. Если не хочешь, не отвечай мне. Я просто люблю поболтать, а сейчас особо не с кем. Но знай: если нужны советы, можешь обратиться ко мне. В конце письма припишу адрес, мало ли что случится с лицевой стороной конверта. Ох, да я паникёр. Тебе жизнь не мила? Наверняка твои друзья бравые парни, но они идут на верную смерть, ты и сам это знаешь. Я не хочу хоронить их заранее, но… терять близких всегда тяжело. Надеюсь, всё обойдётся, и ты не пройдёшь медкомиссию. Снова:) Уж прости, видимо, тебе и впрямь лучше не ходить в армию, если доктора запрещают. И я наступил в эту чёртову дыру в полу, как только прочёл твоё письмо. Было весело. И не благодари меня. Тони»

      Стивен отложил листок и почему-то улыбнулся. С незнакомым человеком он переписывался впервые. С человеком, который не пожалел денег и рассказал ему о друге, ушедшем воевать, и продолжает писать ему ещё. Быть может, Тони тоже одиноко? Или у него тоже мало друзей?       Вздохнув, Роджерс достал чернила и листы, уселся поудобнее и начал грызть кончик перьевой ручки. С чего бы начать?

***

      — Миссис Дженнингс, вам ничего не нужно? Я иду на почту, может быть, вам что-то захватить? — спросил Стив, заглядывая к своей соседке.       — Мистеру Дженнингсу снова плохо, это воспаление никак не проходит, — пожаловалась старушка, кутаясь в шерстяной платок. — Врач прописал какие-то таблетки, но они дорогие, нам… нам никак.       — Вы можете мне дать рецепт? — Роджерс нахмурил брови. — Я зайду в аптеку.       — Что ты, Стивен, мы сами, не нужно…       — Миссис Дженнингс, я… очень хочу помочь. Всё в порядке, я продал несколько картин, и… у меня есть деньги. Вы постоянно помогали мне, и это самое малое из того, что я могу сделать для вас, — обеспокоенно пробормотал он.       Старушка покачала головой, что-то прошептав себе под нос, но, видимо, состояние мужа было действительно очень тяжёлым, поэтому она удалилась ненадолго, а выйдя вновь, протянула Стиву рецепт.       — Вот… Они… дорогие, и если… я сейчас поищу, у меня есть немного сбережений.       — Нет, нет, не нужно, я же сказал, всё в порядке, — Роджерс неловко коснулся её плеча, а щёки горели от смущения. — Я скоро вернусь. Таблетки помогут, и мистер Дженнингс скоро поправится.       — Спасибо сынок, спасибо большое, — чуть не плача, пробормотала она.       Стивен вышел на улицу, плотно сжав зубы. Как бы он хотел всё изменить. Как бы хотел, чтобы мистер Дженнингс выздоровел, а миссис Дженнингс не страдала, и чтобы у них всегда была вкусная еда и тепло. И чтобы он, Стив, перестал высчитывать расходы, выписывая в тетрадку каждый потраченный цент. Ещё хотелось на фронт, потому что другие сражались, а он ─ нет. Но пока нужно было отправить письмо для Тони и зайти в аптеку. Только и всего.

***

тридцатое сентября 1940 года.

      Ничего не происходит просто так. Старк убедился в этом на собственной шкуре. Конечно, он был тем ещё мудаком и запросто мог вляпаться во что-то ужасное, что в итоге привело его в сороковые, но ему никак не удавалось вспомнить. Вспомнить что-то такое важное, отчего зависело всё происходящее и почему он теперь тут.       Эта карусель из мыслей, мечущихся в голове, доставала так сильно, что он порой забывал поесть, принять душ и заняться хоть чем-нибудь, кроме самобичевания. Стоило ему зарыться с головой в себя, как в комнату врывался неугомонный Говард. Потоки бесконечной ерунды обрывались на корню, и он мог сидеть часами рядом с отцом, таким ярким, эмоциональным и жизнерадостным. Увлечённым. Единственное, что шло сейчас как надо, — это то, что они делали. Общались.       Но Тони не оставлял своих дум, они всё равно висели на краю сознания красной тряпкой, и было если не сложно, то неловко. Он не мог полностью расслабиться и сконцентрироваться.       Те, кто знали его в настоящем времени, никогда не сказали бы, что приключения чужды Тони. Да и он сам вряд ли мог на полном серьёзе отрицать такие выводы.       Но что-то пошло не так.       Вот уж дилемма.       Неохотно оторвав голову от стола, Старк коснулся конверта с письмом от Стива и, тяжело вздохнув, распечатал его. Не зная, что делает, он поднёс сложенный вчетверо лист и вдохнул аромат бумаги, чернил и чего-то едва уловимого, похожего на ваниль. Может, там вовсе не парень? Ухмыльнувшись своим мыслям, он развернул письмо и, разложив его на столешнице, взял закладку.

«Доброе утро, Тони. Точнее, у меня сейчас утро, а у тебя, может быть, и вечер, но… просто здравствуй. Я прочитал твоё письмо и очень… удивлён тем, что ты пишешь. То есть… Я не думал, что ты снова мне напишешь. А ты написал. Почему ты думаешь, что у нас большая разница в возрасте? Мне 21 год, а тебе? Я родился в Нижнем Ист-Сайде, а сейчас живу в Бруклине. Мои родители были ирландскими эмигрантами. Их уже нет в живых, а сестёр и братьев у меня не было, так что я… живу один. Ты пишешь мне с другого адреса? К кому ты переехал? Я очень бы хотел услышать прочитать твою историю, если ты, конечно, захочешь её рассказать. Надеюсь, у тебя всё хорошо, и твоя нога цела после той дыры в полу. Не стоит пренебрегать предупреждениями, Тони (Это был не упрёк. Если тебе вдруг показалось, что это упрёк, то перечитай первые слова этого предложения). Обе мои ноги на месте так же, как и руки и все… части тела. Просто я… не подхожу им по физической форме, слишком маленького роста и… недостаточного веса. Я знаю о том, что мои друзья могут погибнуть, но… мы всё равно все умрём, ведь так? Но мне хотелось бы быть причастным, делать то, что я могу, не остаться в стороне. Тебя ещё не призывали? А если призовут? Напиши, я всё ещё хочу узнать твою историю, Тони. Стив Роджерс»

      Отодвинув закладку, Тони подпёр щёку кулаком и вздохнул. Как бывает так, что кто-то совсем тебе чужой тревожит мысли? И ведь не было ничего такого, но что-то определённо было.       Так подумать мог только Старк. И уже неважно, старший или младший. Они всегда были одного поля ягоды, беспечные, но человечные.       Этот мальчик… он на двадцать лет младше. Да ещё и худенький, и маленького роста. Откуда-то из глубины на волю вылезла грязная мыслишка. Тони стойко отодвинул её в сторону. Покровительствовать кому-то здесь, когда у него нет сил бороться с собой и тем, что случилось, он не мог и не должен был.       Да и бога ради, он же мальчик, совсем ещё ребёнок.       Протерев глаза, Старк вновь вгляделся в буквы. Призывали, не призывали… Война не лекарство, это разрушительная мощь, проходящая по всему миру, как торнадо, отбирающий жизни и надежды, после которой всех потерь будет не сосчитать. Что после этого жизнь уже никогда не будет прежней. Что они никогда не оправятся от этих событий. Всякий раз именно война с Гитлером будет аукаться им. Но он не мог сказать об этом подростку, у которого в голове наверняка одни мысли о том, как стать героем.       Да и исход этой войны пусть и очевиден, но прожить её самому? Нет, ни за что, только вот деться было некуда и приходилось наблюдать за событиями, шедшими в реальном времени, а не в учебнике по истории.       Твёрдо решив отговорить мальца идти в армию, чтобы уберечь его от фронта в дальнейшем, Тони поднялся из-за стола и, спрятав письмо в ящик, поспешил вниз. То ли поесть, то ли просто отвлечься.       Раздумывая о том, что он может рассказать Стиву в следующем письме, Тони зашёл на кухню, щёлкнул выключателем, зажёг свет и, достав из шкафчика бутылку скотча, наполнил бокал наполовину.       — Какой ужин без выпивки, — фыркнул он и сделал глоток.       Порывшись в холодильнике, Тони нашёл пару стейков и, побродив по кухне в поисках микроволновки, очень сильно опечалился, что таковой здесь не имеется. Скорчив досадную мину, Старк влил в сковороду масла и принялся обжаривать стейки, наслаждаясь распространяющимся вокруг запахом жареного свиного мяса, замаринованного в итальянских травах.       История. У него была длинная история. Слишком длинная для его годов. Да и вряд ли ему поверят, если он зарядит о том, что он Железный человек, прилетевший из будущего… чтобы что-то сделать, но что сделать, он не знает, будто память отшибло. Если уж отец с горем пополам поверил, то Стив?.. Было бы смешно, а может, и грустно: ведь он не хотел врать.       Послышались шаги, и Тони обернулся через плечо. Увидев старшего Старка, он дёрнул краем губ, не в силах улыбнуться, так как был расстроен из-за своих тяжёлых дум, и спросил:       — Не спится?       — Я вообще мало сплю и много работаю, — ответил Говард, принюхиваясь к витающим в кухне аромату. — Ты готовишь? Мой сын готовит! Надо же!       — Мне можешь не рассказывать о том, как много ты работаешь, — язвительно заметил Тони и принялся переворачивать стейки. — Будешь со мной, папуля?       — Чувствую себя стариком, когда ты меня так называешь, — он закатил глаза, хотел ещё что-то язвительное добавить, и даже рот искривился в ухмылке, но вместо этого сказал: — Ладно, давай, что там у тебя, — старший Старк уселся за стол и зевнул.       — Кто из нас старик, а? — переспросил Тони, выкладывая мясо в тарелки, и улыбнулся, как умалишённый идиот. — Ты всегда приходил на запах, когда мама готовила. Я думал, это у тебя старческое, а нет… ты даже сейчас делаешь так же, правда я не очень похож на маму, — хмыкнул он и поставил на стол тарелки.       — Она красивая? И наверняка очень умная, моя жена должна быть такой, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он. — Как долго, говоришь, мне ещё можно гулять? — Говард изогнул брови и притянул к себе тарелку, сразу же принимаясь за еду.       — Остепенишься ты… через лет двадцать пять, — буркнул Тони и, взяв бокал со скотчем, сделал небольшой глоток. — Фу, я вот весь в тебя уродился. Если бы мама знала, какой ты бабник… хотя она знала. Но мне кажется, с приходом её в твою жизнь… Чёрт, ты был мудаком, таким мудаком, Говард, — без тени эмоций сообщил Тони и уселся за стол. — Но ты любил маму, она для тебя была лучом, но это всё равно не отменяет того, что ты мудак.       — Я тебя не лупил в детстве? А то слишком язык у тебя длинный, — Говард усмехнулся, прикрывая глаза, когда запустил в рот ещё один кусочек стейка. — Двадцать пять… хм-м… А получается, если ты мне сейчас расскажешь, когда закончилась война, то я смогу создать что-то, что поможет закончить её раньше, тем самым меняя ход истории. Чёрт, да я вообще могу много чего изменить, — воодушевлённо пробормотал он.       — Ты не станешь вмешиваться в ход истории, — заявил Тони, игнорируя выпады. — Я и без того… слишком много рассказал, мало ли чем это аукнется в моём времени? Если бы я помнил… зачем вообще появился тут… Может, мне надо было что-то изменить? Но что? И как быть, если это и правда так, а мне будто мозги отшибло.       — Что последнее ты помнишь? Ну, может, там кто-то был с тобой, в твоём будущем?       — Помню, что я шёл на общий сбор, готовый к путешествию, хотел что-то обсудить, а дальше темнота. Я знаю, что должен был сделать что-то важное, но не имею понятия что. И это меня убивает, — Тони поморщился и приступил к позднему ужину.       Говард замолчал, прищуривая глаза, думая о чём-то очень важном. Несколько минут спустя он отставил пустую тарелку и внимательно посмотрел на Тони.       — Я найду способ тебе помочь. Всего-то нужно активировать определённые клетки мозга, отвечающие за память, ─ ничего сложного. Я не я, если не смогу помочь своему сыну, — гордо заявил он. — Но рот тебе с мылом нужно будет мыть чаще… В детстве.       — Да, и этим самым ты заставил меня ненавидеть тебя, да и себя тоже, — фыркнул Тони и показал ему средний палец. — Папуля, ты был таким ледяным ко мне… Только и делал, что пилил и пилил насчёт своей проклятой работы. Это мне нужно было помыть тебе рот с мылом, чтобы ты… хоть один чёртов раз сознался мне в том, что любишь меня, — он покачал головой и отпил из бокала, стараясь контролировать свои мысли и эмоции.       Уж вот что бы Тони стопроцентно хотел забыть, так это то, что с ним происходило в детстве: как он чувствовал себя ненужным. Да и пьянки старшего Старка он бы тоже с радостью стёр из своей головы.       — Я что, никогда не говорил тебе этого? — кажется, на лице Говарда отобразилось искреннее недоумение. — Хм-м… Мой отец, твой дед поступал так же, у него просто не было времени на эти… сантименты. Вдруг своим появлением здесь ты уже изменил своё будущее? Ведь теперь я знаю, каким мог быть засранцем лет так… через дцать. Но сейчас я тебе не скажу, потому что по факту всего этого ещё не случилось, но чисто гипотетически, если так предположить, то я мог бы… скорее всего… наверняка… должен был любить своего сына, — Старк старший отвёл взгляд.       Младший Старк тихо рассмеялся. Вся его внутренняя злоба, бурлившая в нём до этой минуты, куда-то испарилась. Чисто гипотетически. Бога ради. Только отец может вытворять такое. А уж как красиво говорит, м-м-м…       — Да хватит, я всё равно не получу новых воспоминаний, когда вернусь в будущее, может, только новые снимки? Или, может… ты останешься жив, — как-то растерянно предположил он. — А что если… как с этим всем разобраться? У вас тут есть какие-нибудь экстрасенсы? Суперлюди? Великие умы? Кроме тебя, — уточнил Тони, видя суровый взгляд. — Ты же не сможешь залезть мне в голову и открыть то, что каким-то образом заблокировалось или вообще стёрлось. И главное… я помню всё, абсолютно всё до того момента, как пошёл на общий сбор. Это странно.       — А… когда я умер? Нет, нет, не говори, не хочу даже знать — буду спать спокойнее, — замахал руками Говард. — Суперлюди? Учёные есть, но больше физики, разработчики вооружения, а экстрасенсами я не интересовался. Но попробую узнать, может, и есть. Спрошу у Джарвиса, он больше общается… с обычными людьми. А что, в твоём времени есть суперлюди? Это как супергерои в новых комиксах? Разумеется, я не читал, только видел на витрине.       — Ты любишь комиксы, можешь не врать! — усмехнулся Тони и поднялся из-за стола, собирая опустевшие тарелки. — Будешь хорошим человеком, если поищешь для меня информацию. Обещаю быть терпимым к тебе… в будущем. О, да ты знаешь, я и сам суперчеловек, — он потёр грудь и решил показать, в конце концов, в этом была не только его заслуга. — Ты ещё не начал работать над… дуговым реактором, но… — Старк расстегнул рубашку и отлепил защитную плёнку, которую пришлось приклеить к реактору, чтобы было не видно свечения.       Глаза Говарда расширились от удивления, и он моментально подскочил к нему, оказываясь рядом.       — Это… шутка? Ты шутишь? Как? Нет, подожди, не говори, я должен… сам понять, — он снова затараторил, срываясь на обрывочные, не слишком понятные фразы. — В мастерскую, живо! Я должен тебя осмотреть, чтобы всё хорошенько изучить! Невероятно! Мой сын с этой штукой внутри, ну каков мир! А как тогда… Неужели технологии дошли до того, что эту штуку можно всунуть в тело. Как он крепится? Напрямую? Боже!       Словно ураган, старший Старк носился вокруг Тони, то с одной, то с другой стороны осматривая его. Только через пару минут он остановился, видимо опомнившись, и посмотрел на него внимательно, с нескрываемым интересом.       — Эм-м… прости, что-то… наверное, я слегка… засмотрелся. Ты ведь не будешь против, если я всё осмотрю?       Тони нахмурился и вгляделся в лицо отца. Молодого, красивого, но с совершенно безвкусными усиками. И как он ходил с ними всю свою жизнь? Это же ужасно. Старка даже не смутили все эти нарезания кругов и слишком откровенные эмоции, какие Говард… в его времени практически не проявлял. За эти дни он наудивлялся на всю свою оставшуюся жизнь.       — Конечно, какая разница, что я могу сдохнуть в любую секунду? — усмехнулся он и, подхватив отца под локоть, повёл его в мастерскую.       Пусть смотрит, ему от этого не убудет. Главное, чтобы в его двухтысячных всё осталось как прежде.