Вне времени

четвёртое мая 1941 года.

      — Мы не можем ехать быстрее? — спросил Тони, нетерпеливо барабаня пальцами по бедру. — Неужели так сложно разогнать твою машину до предела? — он почти злился, потому что… просто потому.       — Моя машина способна на многое, но она… э-э-э… ещё в процессе тестирования, экспериментальная модель, знаешь ли, — фыркнул Говард, закатывая глаза. — И чего это ты так торопишься, а?       — Потому что, — огрызнулся Тони и, спустив с носа очки, вгляделся в позеленевшие деревья, ровненькие газоны и асфальт без единого скола на подъездных дорожках.       Сколько дней прошло в мыслях о проклятом Нью-Йорке? И будущем, и прошлом, и его настоящем Нью-Йорке. Сколько чёртовых дней он не был здесь? Сколько… дней он не отвечал Стиву, потому что не мог написать письмо из-за своего идиотизма? Да и вообще, Старк даже не думал, что путешествие затянется настолько. Не думал, что его охватит энтузиазм, что он потеряет счёт времени, что он захочет жить — здесь или там, уже неважно. Но всякий день из тех, что они с Говардом и Эдвином скитались, ища подсказки, ночевали в гостиницах, постоянно ели и были ничем не заняты, Тони думал о том, что он скучает по бруклинскому мальчику. Тони пугался того, что так долго молчал, а ещё больше пугался, что приехав, он не обнаружит ни строчки. Это так чуждо, так ново ─ хотеть чего-то, что никак не вписывается в рамки твоей зоны комфорта. Тони так не привык, Тони так не умел, но Тони начал хотеть.       — Серьёзно, ты не можешь побыстрее? Может, мне на мочевой пузырь давит, вон и Эдвин тоже… весь покраснел, — хмыкнул он, нервно теребя край пиджака.       — Он просто ужасается тому, что ты не знаешь никаких приличий, — усмехнулся Старк, поглядывая на Джарвиса. Тот лишь изогнул бровь, никак не отрицая и не подтверждая сделанных выводов. — Ладно, уговорил, как раз протестируем этот образец. Но, вообще, чтоб ты знал, эта кнопка только для исключительных ситуаций, — он нажал на какой-то рычаг, и на панели возникла небольшая красная кнопка. — Пристегнулся? Тогда держись, — одно нажатие, и машина полетела на невероятной скорости.       Тони выругался сквозь сжатые зубы и вцепился пальцами в ручку на двери чудо-машины. Господи, да у него аж глаза слезами наполнились от ужаса, а из-за несовершенства дороги, по которой они мчали, его начало трясти. И мутить.       — Только… не убивай нас, — попросил он, чувствуя, как на мочевой пузырь и впрямь давит. — Это ужасно, и на что я только подписался? Ты садист, Говард!       — Ха-а-а! — вскрикнул Старк, видимо, ловя какое-то своё удовольствие. — Моя малышка летит быстрее ветра! Не бойся, я не делаю плохих игрушек!       — Да уж, конечно, — буркнул Тони, вжимаясь в кресло. Он уже попрощался с этим миром, попытался представить Стива, который вдруг ждёт его письма, а он тут безрассудно гоняет с отцом на машине, которая вся трещит, и из неё разве что детали не сыплются, и загрустил, в груди потянуло от страха и какой-то идиотской, изощрённой радости от происходящего. Он придурок, это точно — болеть и радоваться одновременно. — Все помнят… А-а-а, ты ещё не придумал её, вот потеха-то будет, — неуверенно улыбнулся он, вспоминая невзлетевшую машину на Старк Экспо, о ней ведь ещё долго слагали легенды.       — Что я не придумал? Я придумал что-то захватывающее? Все будут помнить? — переспросил Говард с явным блеском в глазах.       — Да успокойся, папочка, — усмехнулся Тони, умоляя свой желудок не выворачиваться наизнанку из-за скорости, с которой они неслись. Зато с ветерком. Зато быстро. И чем быстрее они доберутся до особняка, тем скорее он узнает. — Ты же гениальный, так что… все действительно будут помнить, — теперь он готов был рассмеяться: когда ему ещё предоставят возможность поглумиться над отцом?       — Темнишь, парень, — хмыкнул Старк, ловко маневрируя по извилистой трассе. — Успеем ещё это обсудить. Серьёзно, куда тебе спешить?       — Устал от тебя, — отрезал Тони и зарядил отцу с кулака в плечо, не больно, скорее так, для души, порезвиться и почувствовать себя нужным. — Я веду переписку с одним пареньком, а перед отъездом… я не успел написать ему, да и адрес не запомнил. С тобой разве что-то запомнишь? Вот… меня так и подмывает узнать, есть ли от него какие-нибудь вести. Нам же даже не узнать было, пришла ли почта или нет, всех слуг из особняка распустили.       Говард ответил ему встречным тычком с локтя, удивлённо изгибая бровь.       — Пишешь любовные записочки, да, Тони? Смотри, не заиграйся, — пошутил он, ухмыляясь лишь для вида. — А что за парень? Я его знаю? А откуда его знаешь ты?       — О, да ладно, любовные записочки? Я что, похож на пятилетнего или на тебя? Это у вас, мистер Старк, всю жизнь хранятся письма с вашими любовными интрижками, — ответил Тони, подозревая, что где-то отец был прав. Может, не всё так серьёзно, и это ничего не значит? Так, обычная переписка. Но всё же Старку казалось, что он открывает душу каждому письму. — Да откуда тебе его знать? Он из Бруклина, художник и всё такое. А ты что… ещё ни разу с парнями ни… того? — не пойми с чего спросил Тони и покосился на Джарвиса. — Ну, у тебя в письмах было много чего… только они без дат, так что… Слушай, тебя ведь могут посадить? Тут же это… гомосятина карается законом? Так?       Старший Старк даже поперхнулся, отвлекаясь от управления. Эдвин тоже закашлялся, и щёки его отчего-то покраснели ещё сильнее.       — Эм-м… А что, у вас это уже нормально? Я имею в виду… — тут он дёрнул руль резко влево, чуть было не влетев в дерево. — Э-э-э… так что? У вас как?       — Эй, не угробь нас! — бросил Тони, вцепляясь ему в запястье, стараясь уравновесить. — Ну, как видишь, я ещё жив. И в тюрьме не был. У нас с этим… полная свобода. Может, не одобряется всякими гетеро-обществами. В основном это страшные и злые люди, состоящие в таких группах, но в остальном всем давно плевать. Так ты ещё… ни-ни? Врёшь ведь, вижу врёшь, уже пробовал, — весело усмехнулся он и убрал руку.       — Я не собираюсь обсуждать это… со своим… сыном! — нашёлся с ответом Говард, но по отведённому взгляду было заметно, что он что-то скрывает. — Ты давай только, тут не вздумай… шалить. По крайней мере, чтобы тебя не видели. Здесь не двухтысячные, — он посерьёзнел, косясь на Тони.       — О времена, о нравы, — закатил глаза Тони и тихо рассмеялся, представляя, чем его отец может заниматься за закрытой дверью спальни. Интересно. — И разве ж я шалю? Никогда. Ты думаешь, что меня реально могут… посадить или сделают химкастрацию? Расстрел там? Но я ведь… иногда мне хочется секса, я же всё ещё мужик, пусть и из будущего.       — Борделей у нас предостаточно, — Старк прищурился. — Да. Тебя могут посадить, если заметят. Сейчас такое время, все за всеми следят, а деньги решают далеко не всё. И лучше бы тебе попридержать коней с твоим парнем. Просто осторожней, ладно? Сам не верю, что говорю это, но ты кажешься таким… вообще без тормозов.       — Да с чего ты взял… что он мой парень? Мы даже не виделись ни разу, — отмахнулся Тони и отвёл взгляд, упираясь им в приборную доску, чтобы не выдать смятения. — Я не отсюда, поэтому… так и кажется. А Эдвин… ты, у тебя когда-то было так? — он решился перекинуться на другого, чтобы самому не думать о том, что, возможно, Стив ему нравится.       — Так это как, мистер Старк? Я не переписывался с парнями из Бруклина, если вы об этом, — ответил Джарвис, пожимая плечами.       Вот говнюк, мелькнуло в голове Тони. Но раз уж начал, грешно было отступать. Он повернулся к дворецкому и нагло ухмыльнулся, выгибая бровь.       — Ты трахался с мужиками, Эдвин?       — Не думаю, что это так, — снова ушёл от ответа дворецкий, явно чувствующий себя не в своей тарелке от столь откровенных вопросов.       Говард подавил смешок и только хмыкнул, не скрывая улыбки.       — О, вы что… делаете это вместе? — глаза Тони расширились от ужаса, и он поперхнулся слюной, как только представил себе это. Господи боже, а ведь он всегда замечал какую-то странную химию между этими двумя.       — Понятия не имею, с чего ты так решил, — Старк уже не сдерживал ехидного смеха. — Ну и фантазия у тебя парень, и взбрело же в голову такое. Джар до сих пор «сэркает» мне, а представь, если бы это было… м-м-м… — он не договорил, в зеркало заднего вида замечая, как Эдвин изгибает бровь. — Правда, Джар?       — Да, сэр, вы абсолютно правы, мистер Старк, — ответил тот, улыбаясь одними уголками губ.       — Больные, — усмехнулся Тони, чувствуя себя так, словно узнал о том, что оказывается планета нихрена не круглая, а квадратная, и, вообще, она на трёх черепахах и плоская. Собственно, узнал что-то такое, чего и не узнавал. Двоякое чувство. — Нет, серьёзно? Он же… Эдвин же потом будет нянькаться со мной и всё такое… Послушайте, я теперь знаю откуда голубой ветер дует. Тоже мне, святая простота! Ну вы даёте.       — Мы всё ещё не понимаем, о чём ты, сын из будущего, — Говард ему чуть ли не язык показывал, абсолютно не меняясь в лице. — Мы уже почти приехали. Чем займёшься, когда вернёмся?       — А моя мать… — как-то растерянно начал Тони и прикусил язык. Не могли они заниматься гейским сексом. Или могли? Вот же набил себе новую болячку. — То же, что и делал в поездке, искать ответы.       — Мы найдём их, будь уверен, — кивнул ему Говард, хлопая по плечу. — Расслабься, всё будет в порядке.       — Вот уж да, расслабился, — огрызнулся Тони, стараясь вернуться в норму.       Он уже привык жить так. Привык к полосатым нарядам, широким рукавам, странным шляпам и обуви, да даже подтяжки смотрелись не так пугающе, как в первые дни проживания в сороковых. А ещё усики старшего Старка больше не напрягали, даже в них он нашёл какое-то очарование.       Как только машина остановилась, Тони вылез из неё, предварительно забрав ключи от ящика и открыв его, отгоняя внутренние страхи, достал кипу бумаг и конвертов. Добравшись до кухни, не обращая внимания на болтовню отца и дворецкого, он начал рыться в письмах, и когда нашёл два заветных конверта, сердце его забилось так часто, что воздуха перестало хватать.       Отмахнувшись, он поспешил к себе в комнату, слыша обрывки фраз про слуг и кофе, а ещё работа-работа-работа. Отец как всегда, а вот у Старка младшего дела были поважнее.       Как только дверь за ним захлопнулась, он прижал письма к груди и выдохнул.       Только два.       Но они оба его. Оба для него. Оба ему.       Заставив себя не дрожать, Тони подошёл к кровати и, сев на неё, открыл первое письмо, датированное тринадцатым декабря. Буквально следующий день после того, как они с отцом уехали.

«Тони… здравствуй. Я совершенно очарован твоим рассказом, вчера мне даже приснился… ты и твой друг Эдвин. Вы ели кремовые булочки и пили чай в просторной кухне. Не хочу быть занудным, но алкоголь до добра не доводит, особенно если мешать виски и водку, я это… знаю. Не злоупотребляй этим, ладно? Читая твою историю, я подумал: может, ты экстрасенс? Ну, тот, кто видит будущее, или… я не знаю, у меня такое чувство, что ты знаешь намного больше, чем я, и дело совсем не в возрасте. Твоя манера письма… она довольно необычная. Будто ты не отсюда. Хотя я точно знаю, что ты не отсюда, потому что ты так неожиданно появился в квартире Джека, а потом так же неожиданно оказался на Манхэттене, что это… странно. И ещё ты меня пугаешь… начнётся что-то страшное? У тебя есть какие-то сведения о войне? Да, конечно, есть, ты ведь работаешь с оружием, и… Неважно. Я надеюсь, что у тебя с отцом наладятся отношения, хотя я совсем не понял тебя и этого момента в твоей истории. Всё очень запутанно, да? Ещё я думал о том, чтобы увидеть тебя. Бруклин и Манхэттен не два разных мира, но… Я не знаю, я смущён. Одно дело письма, а встреча… Но фото я сделаю, когда приедет друг Баки. Спасибо, что беспокоишься обо мне, но всё нормально, приступы теперь случаются не так часто, возможно, это всё возраст, но… спасибо. Если что, я буду иметь в виду твоего врача. А насчёт будущего… До всего этого, до войны, я хотел накопить денег и выучиться на профессионального художника. Я рисую, но мог бы и лучше. Мне нравится писать картины. Это могут быть люди, случайно увиденные днём на улице, места, которые я считаю невероятно красивыми, и даже те места, которые, казалось бы, ничего собой не представляют, но они внутренне привлекают внимание. Пейзажи, вещи, техника… мне нравится смотреть и рисовать. Это словно волна спокойствия, что накрывает тебя, когда ты берёшь в руки карандаш. Конечно, мне бы хотелось стать военным. Помогать стране, и ещё оружие… оно тоже по-своему красиво. Ты бы грустил, если бы я не вернулся? Прости, это глупый вопрос. А сейчас мне нужно помочь миссис Дженнингс, она просила сходить в магазин. С уважением, Стив.»

      Приснился ты… Набатом отозвалось в ушах голосом самого Тони. Приснился. Он снился Стиву, и уже без разницы: с Эдвином или один. Стало так горько, что ему пришлось закусить губу. Кажется, он подвёл бруклинского мальчика.       Ощущая себя придурком, самым конченным придурком, которому только и не хватает новых порций боли, прочитал строчку про возвращение. Как же… Наверное, он бы почувствовал себя одиноким. Ещё более одиноким, если бы со Стивом что-то случилось.       А что если…       Он быстро разорвал второй конверт, датированный концом февраля, и достал оттуда второе письмо, впиваясь взглядом в ровные буковки.

«Тони… Тони. Я… совершенно не знаю, что написать, кроме того, что очень волнуюсь за тебя. Что-то случилось? Я надеюсь, что у тебя всё в порядке и ты не попал в беду. Ты не ответил на предыдущее письмо. Может, оно не дошло до тебя и затерялось? Может, тебя нет в городе? Или может ты просто… не хочешь больше… со мной общаться, и тебе это всё надоело? Надоел обмен письмами? Моё… общение? Извини, это глупо, ты мне ничем не обязан, да, но… Я всё ещё жду окончания твоей истории, ты помнишь? Глупо. Надеюсь, ты в порядке. Твой Стив»

      Сердце Старка сделало кульбит. Господи. Какой же он кретин. Как же он мог так завертеться, что даже не попытался найти адреса, не попытался отправить хоть строчку? Он точно не создан для счастья, спокойствия, хорошей жизни, он создан только для того, чтобы создавать себе проблемы.       — Твой Стив… — шепнул он, вскакивая с постели, вглядываясь в эту строку, словно сумасшедший. — Мой Стив?       Сердце бабахало о рёбра с неистовой силой, выбивая из груди рваные выдохи. Он подвёл его. Он не ответил. Наверное, он не оправдал чужого доверия и теперь не заслуживает и строчки. Ведь письма было всего два. А значит, мушкетёр из Бруклина, смелый и сильный духом, обиделся. Возможно, он решил, что Тони поиграл с ним, навешал лапши на уши и смылся.       Боже.       Это нужно срочно исправлять. Поехать к нему? А смог бы Старк так поступить? Наверное, он не имел на этого никакого морального права. Он здесь чужой, пришелец, упавший с неба, прилетевший из будущего, он больной человек с заблокированным куском памяти, давшим бы ему ответы на все вопросы, а Стив… Стив ─ маленький мальчик, который поверил в него и вскружил голову этой самой верой.       Ведь история Тони, как бы красиво она ни была подана, выглядела небылицей. Такой небылицей, что можно снимать кино.       Выдохнув, гений, который вовсе не гений, прижался щекой к жёсткой, шершавой бумаге и втянул воздух носом. Он вновь пытался ощутить тепло, найти ту грань, ту линию спокойствия, но ничего не выходило.       Чем больше он думал о словах мальчика, тем больше чувствовал себя никчёмным. Срочно. Нужно. Написать. Ответ. Билось в его голове, но ему было стыдно. Так стыдно, что скручивало лёгкие.       Решив принять на грудь пару капель, Тони спустился вниз, не выпуская ни на секунду писем, и, взяв бутылку с бокалом, закрылся в спальне на ключ.       Он справится. Он попробует оправдаться. Он попробует объяснить, потому что, кажется, Стив был нужен ему. Как нужен, зачем и почему, Тони не знал. Эти письма, они помогали ему быть. Держаться и хотеть. А теперь, если их не станет, как не было все эти полгода, что случится с ним? И он ведь не исповедался до конца.       Отпив из бокала и громко поставив его на стол, Старк схватился за ручку, достал листы и принялся выводить качающиеся из стороны в сторону буквы. Да, нервы за это время у него действительно поистрепались.       И оправдываться было так чуждо. Но внутренний голос был прав, умоляя его, чтобы он продолжал. Кажется, голос шептал сквозь крики, что этот мальчик что-то важное. Что-то такое, что свяжет его нитями с прошлым, настоящим и будущим, и Тони был не готов сопротивляться этому чувству и затыкать самого себя.       Там внутри всегда виднее.