Вне времени

тридцатое мая 1941 года.

«Привет, Стив. Это снова я, снова Тони, который поступил не очень красиво и дико сожалеет об этом. Если бы я знал, что с тобой стряслось, почему ты молчишь (хотя причина и так очевидна, если ты, конечно, не пошёл служить), что там и как ты там, жив ли ты, здоров, всё ли у тебя есть, мне было бы спокойнее. Я не хочу расставаться с тобой вот так. Ты, как утро, понимаешь? А я не готов снова искать в ночи. Наверное, всё это звучит глупо. И сам я глупый болван. Но поверь, просто поверь, я не хотел этого. Не хотел, чтобы мы переставали общаться, не хотел подводить тебя, не хотел играть на твоём интересе (ну, не считая моей шутки про интригу) и тем более доверии, не хотел, чтобы ты думал, что я издеваюсь над тобой или желаю тебе плохого. Это не так. Всё гораздо сложнее в моей жизни, чем бы мне этого хотелось. И ты внёс в неё какую-то лёгкость. Уж не знаю, дар ли у тебя такой или так совпало, но я захотел остаться тут. Может, из-за тебя, может, потому что мой отец рядом и хоть как-то помогает мне (чего раньше никогда не было), а может, там, откуда я, меня ничего не держит. Но я всё равно скучаю по дому. Скучаю по Пеппер, по своим машинам, по многим вещам… которые я создал сам. Мне не хватает вида из окон на самой верхушке Башни. И сейчас мне не хватает тебя. Я скучаю. И это уже не просто „скучаю“, а тоскую, переросшее в какую-то апатию. Понимаешь? Мне без тебя грустно. Ты ведь утро. Да и самый тёмный вечер с тобой кажется светлее. Я не хотел, видит бог (пусть я в него не верю, но, может быть, ты веришь), что я не хотел так поступать с тобой. Честно. Мне до сих пор стыдно, и пишу я на свой страх и риск. Я пытаюсь быть серьёзным и откровенным, хотя мог бы выдать тут целую тонну саркастичных замечаний, потому что я гадкий эгоист, но я вижу, что это я обидел тебя, и понимаю, что моя серьёзность, возможно, что-то изменит. Прости? Тони.»

      Стивен вздохнул и прижал письмо к груди. Все эти дни он боролся с собой, боролся с желанием написать ответ, боролся со страхом, но сейчас, читая эти строки, ощущал, что все страхи куда-то исчезли.       Он больше не может так, и если руки тянутся к чистому листку и ручке, значит, он должен написать Тони. Злился ли он? Нет, больше нет. Обижен? Вся обида схлынула, как только он получил первое письмо месяц назад. А теперь его жгло изнутри, его потряхивало от волнения, и не было сил с этим бороться.       Роджерс положил перед собой лист, взял ручку и начал писать.

***

первое июня 1941 года.

«Здравствуй Тони. Не думал, что когда-то ещё раз тебе напишу, но… наверное, я поступил глупо, получив твоё письмо и не ответив на него сразу. Я понимаю тебя и не злюсь, ты был занят важными делами, а я подумал, что таким образом ты решил прервать наше общение. Признаюсь, мне было… обидно. Я не имею права на такие обиды, мы ничего не должны друг другу, но в тот момент я… растерялся. Я волновался о тебе, Тони. Мне бы не хотелось больше об этом говорить. Что было, то было. Главное, ты вернулся, и ты в порядке. Путешествия в это время очень опасны. Война не прекращается, и кто знает, что будет дальше. Попыток уйти на фронт я не оставил, но всё пока безуспешно. Я… тосковал по тебе и по нашим письмам. Ладно, я… всё же хочу извиниться, что не ответил. Прости. Но если ты снова так исчезнешь, я больше не стану писать. Вряд ли ты поймёшь, но я не люблю привязываться к людям, потом слишком… больно сложно их терять. Расскажи о своей поездке. Чем вы занимались? Какие ответы искали? Где ты был? И почему ты не можешь увидеться с Пеппер или написать ей? Я… не стану писать, что буду ждать ответа. Но… не исчезай. Стивен.»

      Старк победно вскинул руки, и пусть в груди всё ломалось от настойчивой тоски, он добился своего. Он получил ответ. Да, как бы дерьмово он ни поступил, Стив всё равно ждал и всё равно написал. Это значит куда больше, чем Тони предполагал раньше.       Отойдя от первой волны внутренней истерии, Тони глубоко вдохнул и выдохнул. Взгляд его упёрся в стену, где висел календарь. Первое июня.       Двадцать девятого мая ему исполнился сорок один год, а он даже и не заметил этого за своими переживаниями. Собственно, он никогда не любил этот праздник, да и праздником этот день не считал, но сегодня решил… что всё же письмо — это хороший подарок, даже если и с опозданием. Да и Стиву неоткуда было узнать о такой крохотной детали, как дата рождения одного придурка, упавшего с небес прямиком из будущего.       — Старк, не сходи с ума только, — попросил он себя и неуверенно улыбнулся.       Пусть от строчек так и веяло холодом, пусть ему больше не верят, бруклинский мальчишка ясно дал понять: он волновался и тосковал, надеялся на ответ и вот теперь даже извиняется за то, что молчал.       Это так глупо: извиняться за то, что Тони кретин. Да пареньку впору было бы вообще не отвечать, обидеться, разозлиться и послать всё к чёрту, но он оказался… великодушным и понимающим? Боже, что же он творит с миллиардером, старым и пропитым алкашом, находящимся вне времени. Вне своего времени и зоны комфорта.       Сердце заныло. А где-то за рёбрами, рядом с мышцей, качающей кровь, разливалось тепло. Оно двигалось вверх до макушки и вниз до самых пяток, захватывая собой каждый миллиметр тела, даруя что-то такое неуловимо прекрасное, что-то такое, способное изменить всё.       Тони нервно потёр яремную ямку и, взяв лист в руки, отчётливо слыша, как сердечный ритм увеличивается, поднёс к губам. Он коснулся имени, маленького, ничего не значащего имени, которым называли миллионы людей, и понял: отец отчасти прав.       Ему было нужно это общение, и он, сам того не желая, расценивал письма и свои чувства, возникшие из-за этих писем, в каком-то не том смысле, отмахиваясь от очевидных чувств и эмоций. Он не думал о таком. Он не врал.       Это же гадко. Старк не любитель малолеток. Он вообще не любитель такого. Но что-то изменилось, как менялось все эти дни с восьмого сентября, как он попал сюда.       И пусть.       Пусть так. Тони просто будет двигаться дальше.       Тяжко вздохнув и отступив от своей идеи кинуться писать письмо прямо сейчас, спустился вниз в мастерскую, стараясь выглядеть обыкновенным, он принялся что-то выяснять у отца, попутно размышляя о том, что будет дальше у него и мальчика из Бруклина.