Глава 25. Надежда не оставляет сильных
третье января 1942 года.
Стивен ходил по комнате, нервно сжимая и разжимая кулаки. В последние несколько недель он чувствовал себя разбитым и слабым, приступы астмы участились, он очень плохо спал, а в минуты беспокойного сна ему снился Тони. Роджерс понемногу начал сходить с ума от тоски, разъедающей душу. Может быть, Тони вернулся домой? Может, что-то случилось с ним? Может… — Да успокойся же ты, как маленький, честное слово, — тихо пробормотал он, начиная завязывать шнурки на ботинках. Они с Баки договорились вместе сходить на почту, хоть на улице было очень холодно. Стив ходил на почту каждую неделю, да он бы мог ходить туда каждый день, но в этом было мало толка. И всё же он ждал, ждал письма, любой весточки от Тони, ни на минуту не теряя надежды, что когда-нибудь его письмо появится. Надев тёплую куртку, Роджерс вышел за дверь, закрыв её на ключ, и спустился по лестнице, к которой как раз подошёл его друг. — Ну ты как, Стив? — потирая руки, спросил Баки и приоткрыл перед ним дверь. — Затяни шарф потуже, пожалуйста. Не хватало ещё, чтобы ты свалился с осложнениями. Стивен послушно поправил шарф и грустно ему улыбнулся. — Всё нормально, Бак. Чувствую себя намного лучше, — голос, обычно воодушевлённый и полный энтузиазма, сейчас звучал блёкло и тихо. Облачка пара срывались с губ молодых людей, пока они преодолевали скользкий участок возле порога дома Роджерса. Снег, только что лёгший серебристым полотном, скрывал лёд, и было очень трудно удержать равновесие. Молча добравшись до расчищенной дорожки, Барнс посмотрел на Стива. — Стив, не изводи себя, наверняка у него есть причины молчать, так ведь уже бывало, — вздохнул Баки, доставая из кармана куртки тёплые варежки и протягивая их ему. — Надень. Ты ведь в тот раз потерял одну, а тебе это нужнее, я свои старые нашёл и заделал их. Так что давай, — он махнул варежками, зазывая забрать вещь. Из-за того, что настроение Роджерса шатало в разные стороны, а эмоции невозможно было скрыть, было прекрасно видно, как трогательная благодарность отразилась на его лице. — Ты так заботишься обо мне, Баки, — он взял варежки и надел их. — Не знаю, я бы просто пропал без тебя. Я… я знаю, что у него есть причины, но… я просто очень волнуюсь. — Не было бы меня, возможно, Тони бы захотел позаботиться о тебе? — предположил Барнс, хитро щуря глаза, и подпихнул Стива плечом. Наверное, он и сам не знал: шутит или говорит серьёзно, скрывая всё под маской весёлости. — Волнение ─ это, конечно, хреново, но… вы же встретитесь, он ведь не может остаться там, где он сейчас, его же дом здесь, в Нью-Йорке. — Его дом, — Стивен тяжело вздохнул, — да, в Нью-Йорке. Вот только больше полвека вперёд. Как жаль, что он не мог рассказать всей правды своему другу, разделить с ним эти пугающие мысли о том, что рано или поздно Тони исчезнет, а Роджерс совсем не хотел его терять. Дойдя до почты, они привычно поднялись на крыльцо и зашли внутрь, облегчённо выдыхая, чувствуя, как их носы согреваются. — А, Стив, это снова ты, — улыбнулась ему немолодая женщина лет шестидесяти. — Сегодня тебе повезло, у меня кое-что есть для тебя. Роджерс замер, боясь поверить в то, что это, может быть… может… письмо от… Тони. — Ч-что есть? — Ну как что, письмо, конечно, ты ведь за этим постоянно сюда прибегаешь, — усмехнулась она. — А-а-а… да. Да, можно мне… его? — Стивен жутко боялся, что сейчас не увидит на конверте знакомых букв. — Вот оно, держи, — женщина протянула ему конверт. Дрожащими руками Роджерс потянулся за ним и, взяв его, чуть не выронил из рук. Почерк Тони. Его Тони. — С-спасибо, миссис Рид. Спасибо большое, — он прижал письмо к груди и счастливыми глазами взглянул на Баки. — Я же говорил, — растянул губы в довольной улыбке Барнс и похлопал его по плечу. — Рад за тебя приятель, только выйдем на улицу, не ослепи всех своей улыбкой, которая так и просится, — пробормотал он не менее довольно. — Он не забыл о тебе и не… исчез, как ты боялся, поэтому выдохни, — осторожно коснулся плеча Стива и, махнув рукой миссис Рид, подвёл его к выходу с почты. Джеймс выглядел дружелюбно, кажется, его отпустили переживания за друга. — Прочтёшь дома? — Да… да, — хрипло ответил он, ближе придвинулся к Баки, обхватывая его руку своей рукой. — Всё хорошо, он написал. Наверное, я выгляжу странно, по-твоему? Слишком волнуюсь? — Я думаю… ты выглядишь счастливым, каким на самом деле и являешься, — полушёпотом сказал Баки, и глаза его заискрились нежностью. — Всё будет хорошо. Теперь точно всё будет хорошо. Может, этот человек что-то изменил в тебе? Может, война меняет людей, Стив? И это не странно, дружба всегда крепчает на расстоянии, когда ты понимаешь, что человек необходим. Ты ещё не понял? Пойдём, — он кинул короткий взгляд на миссис Рид и, сжав его ладонь, толкнул дверь, выходя на мороз. Роджерс крепко вцепился в него, пытаясь обрести подобие морального равновесия. Он никогда не замечал за собой особой чувствительности, не был подвержен резким сменам настроения, но с появлением в его жизни Тони что-то изменилось. Стив стал более остро реагировать на какие-то вещи, начал переживать и слишком часто думать об этом странном человеке из будущего. Дошли до дома они достаточно быстро, Стивен даже не заметил, как они оказались на пороге. — Ты зайдёшь? — спросил он друга, понимая, что это очень некрасиво ─ оставить его вот так вот одного, даже если сейчас самым важным на свете казалось только одно письмо. Баки расплылся в широкой улыбке и похлопал его по плечу. — Не растеряй варежки, я зайду к тебе завтра, — подмигнул он и поспешил оставить друга наедине со своими переживаниями. — Надеюсь, тебе будет что мне рассказать, — крикнул Джим напоследок и скрылся за углом дома. — Спасибо! — крикнул ему вдогонку Роджерс и поспешил скорее в дом. Наспех раздевшись, бросая одежду на стул не глядя, он потянулся к письму и ненадолго замер, будто боясь открыть его. Вот оно, то письмо, та весточка, что ждал Стив так долго. Он медлил. Казалось, нужно быстрее открыть, но сладкая истома и бьющееся от ожидания сердце, смешиваясь в неповторимый коктейль, подстёгивали и разжигали Роджерса всё сильнее. И вот, спустя пять минут, не выдержав напряжения, он разорвал конверт и развернул лист.«Малыш.
Стив, привет.
Я так рад, что пишу письмо не в стол, а с надеждой на то, что оно не затеряется и обязательно найдёт тебя. Позавчера я договорился с одним мужчиной, который собирается найти свою семью в Испании. Он экстремист, но… он оказался мне должен, так уж случилось, поэтому первым делом я подумал о том, что мне следует передать письмо с ним, а там он найдёт путь, так как долги нужно возвращать. От Испании письмо дойдёт быстрее, мне хочется в это верить. Я думаю, там пока ещё ничего, более-менее. Они не объявляли войну антигитлеровской коалиции, пусть Голубая дивизия и выступает на Восточном фронте под началом Германии.
А здесь, на Богом забытом „сапоге“, в Италии, вблизи Тосканского моря, недалеко от Греции, я чувствую себя оторванным от всего мира и от тебя в первую очередь. Мне так не хватает твоих писем. Мне так хочется вновь увидеть тебя, что я почти не сплю и всё время работаю, пытаясь унять всё то, что во мне накопилось. Тоска съедает. Если бы я знал, что это так, я бы подумал сто раз, прежде чем ехать в Европу, из которой теперь не могу выбраться. Мне хочется домой. Иногда я ловлю себя за тем, что рисую Башню или руки Пеппер. Они совсем не похожи на её руки, но я стараюсь. Но больше всего мне хочется оказаться в Нью-Йорке сорок второго в Бруклине, рядом с тобой. Думаю, письмо придёт как раз к середине января. Жаль, что я не смог провести с тобой праздники. Хотя бы один день. Надеюсь, мы наверстаем упущенное время? Было бы жаль, если нет. Я вложил в конверт маленький новогодний подарок, который сделал сам, надеюсь, он тебе понравится. Надеюсь, он до тебя дойдёт, и никто не вытрясет его из конверта.
Возвращаясь к тому, что я плохо сплю. Наверное, ты моя бессонница. Я так волнуюсь о том, что с тобой происходит, что не могу размышлять здраво, и, хоть я упиваюсь работой, тревога ни на секунду не отступает. Мысли в моей голове из-за такого долгого перерыва в общении скачут с одной на другую. Я сожалею, что не смог написать раньше, но, ты понимаешь, письма из Италии сейчас, в такое время ─ это слишком опасно. Я пару раз пробовал дойти и доехать до почты, рвался в разные городки близлежащие, но отец просил меня не накликать беду. И везде стоят посты. Здесь расстреливают американцев, греков, я видел многое из того, чего бы мне не хотелось видеть, но твоё фото греет меня. Всякий раз касаясь снимка, я чувствую, что ещё могу двигаться дальше. Мы не бедствуем и не голодаем, но… иногда до нашего дома долетают запахи трупов. Я не думал, что это может быть настолько… хреново и больно. Не думай об этом.
Порой мне бывает страшно. Но это редкое явление. В обычное время мы стараемся сидеть дома и не показывать носа. Местные косятся на нас, но всё ещё молчат, а ты представляешь, что будет, если кто-то расколется или кто-то из итальянских нацистов узнает, что местные покрывали американцев? Мы, конечно, не беглые и вовсе не шпионы, просто так совпало, но этого не объяснить, и посольство никто привлекать не будет. На войне, как на войне.
Время двигается слишком медленно, и я уже подумываю заделаться в экстремисты и пробить себе путь с боем. Потому что так нельзя. Отсиживаться и ждать у моря погоды, но я не могу рисковать отцом. Что случится, если он умрёт сейчас? Я ведь исчезну. Сотрусь из всех жизней и испорчу всё, что мне было дано. Это огромный риск, и я боюсь что-то предпринимать. Ты простишь меня за это всё? Простишь за сумбур и невозможность вернуться сейчас? Я бы хотел, чтобы ты простил.
Ты стал чем-то объёмным для меня. Точкой опоры. Моей осью.
Я грущу по тебе, малыш. Пожалуйста, не пытайся писать сюда. Как бы мне ни хотелось увидеть строки, написанные тобой, мне больше хочется увидеть тебя вживую. А чтобы это сделать, мне нельзя подставляться. Ты умный мальчик, ты всё понимаешь. Только прости за это.
Светлое утро с голубыми глазами. Я смотрю на море и вижу твои глаза. Там, за горизонтом, тоже ты. Везде ты. Я теперь понимаю, почему мужчины с фронта пишут такие письма. Кто-то обязательно должен ждать. А у меня, кроме тебя, никого нет. Да и не надо. Это всё… горько.
Не хочу переставать писать, хочется многое рассказать, но возможности нет. Но из последнего, ты наверняка знаешь, что Италия проиграла Ливии и Египту, Греция дала сокрушительный отпор, и Германия… задействовала свои войска на территории „сапога“, пытаясь вывести страну из той задницы, в которую её загоняет Бенито Муссолини. Если бы ты знал, как я его ненавижу. Но скоро… скоро всё изменится, поверь. Осталось не так долго, и сорок третий уже не за горами. А там и сорок четвёртый.
Люди справятся, ведь так? Я верю в это, и даже если я знаю исход, я боюсь. Это нормально. Ты наверняка пробуешь ходить в призывные пункты. Не оставляешь попыток. Мне жаль, что я не могу заставить тебя передумать, но, видимо, даже кровь, смерти и лишения тебя не остановят.
Ты молодец, Стив. Я бы намеренно не пошёл на это. Ты всё ещё рисуешь? Да, конечно, как же без этого. Надеюсь, ты послушался и сходил в художественную академию, чтобы занять себя. Это хорошее увлечение, которое могло бы стать тебе работой в будущем. Глядишь, стал бы известным художником. Я улыбаюсь. Как раньше.
Спасибо, Стив, что не оставляешь меня в моих мыслях.
Чего я только не понаписал здесь, просто ты знай, что ты отличный парень и своим незримым присутствием спасаешь жизнь старому алкоголику. Это уже много.
Береги себя. Пожалуйста, будь осторожен.
Тони, который загибается.»
