Глава 46. От письма до письма
двадцать второе декабря 1943 года.
«Тони… Мой Тони… Прости, пишу первое письмо, но только нашлось несколько минут свободного времени, не занятого планированием операций и беготнёй по лесам. Как ты? У тебя всё хорошо? Прошло всего лишь несколько недель, а я ужасно тоскую по тебе. Не думал, что на этот раз разлука будет даваться так тяжело. Днём мы выматываемся, всё время уходит на кратковременные вылазки, но, слава Богу, никто из наших пока не пострадал. А ночью… ложась спать, я думаю о тебе. Сейчас мы находимся в Иннсбруке, на западе Австрии, недалеко от Лихтенштейна. Здесь неспокойно, но всё не так плохо, так что не волнуйся, я буду в полном порядке. Сейчас у нас с Баки и „Ревущей“ одно задание — отследить перемещения Шмидта, выйти на него через солдат Золы, которые всплывают то там, то тут, но утекают сквозь пальцы, и мы никак не можем понять, где находится их база. Они ведут себя странно, явно что-то затевается, но мы пока не знаем, что именно. Если бы не война… тут очень красиво. Горы, невероятные пейзажи, и, если будет время, я обязательно нарисую это и пришлю тебе. А может, ты был здесь? Оказывается, есть так много вещей, о которых я бы хотел спросить тебя, так что мне непременно нужно вернуться обратно. Как дела у Говарда и Пегги? Всё хорошо? А твой милый питомец, ты уже дал ему имя? Он счастливчик, ведь он рядом с тобой. Мне пора. Почти ночь, но пришёл Бак, и меня срочно вызывают в связной пункт. Тони… я с тобой, ты знаешь, да? А иногда мне кажется, что ты тоже рядом со мной. Странное ощущение, где-то на границе сна и яви. Не грусти, хорошо? С любовью, Стив.»
Старк утёр повлажневшие глаза и вздохнул. Его будто пополам разломило. Он так хотел чужого письма и точно так же не хотел его, потому что боялся, что письмо будет не от Стива и адресовано не ему, а Говарду. Но всё обошлось, и вроде пока что всё спокойно. В это время в Австрии ничего ужасающего не происходило, но Шмидт… Сколько бы Говард ни говорил и ни рассказывал о нём и Гидре, Тони не имел понятия о том, кто это и что это. Возможно, это проделки мозга, а возможно, он своим появлением что-то изменил, и получился какой-то сумасшедший нацист с мордой-черепом. Всё это изрядно пугало и угнетало, но не терпеть и быть слабым априори нельзя. В любой из дней здесь, в одиночестве, может случиться непоправимое. Точно такое же, какое может случиться и там, в маленьком австрийском городке. Две души встретились на стыке времён. Прошлое и будущее. И это так реально, что гудели рёбра из-за силы стука сердца. Они так долго искали друг друга не для того, чтобы снова потерять. Так не бывает, и так не должно быть. Эта любовь может считаться подарком, они будто связаны. Так почему столько всего выпадет только на двоих? Ведь тьма пропала, пусть и коротко, и они столкнулись, каждый со своими бедами. Так невыносимо тосковать по человеку, которого ты, возможно, никогда не увидишь. Страшно. Больно и горько. Тони вздохнул и похлопал себя по щекам. Не раскисать. Ждать и молиться. Не на Бога, а на то, что его не выдернут из сороковых и не пихнут в двухтысячные. Если со Стивом у него не было времени просить отсрочки, то теперь, будучи одному, вся шаткость ситуации дала знать о себе прямо и без каких-либо передышек. Ты всегда знал, что это возможно, нечего, нечего думать об этом теперь и корить судьбу. Тяжело вздохнув, Тони поднялся из-за стола и посмотрел на жирную слюнявую морду подросшего Джекки. Да, теперь он может довольствоваться лаской только мохнатого монстра, жующего обувь. Невесело усмехнувшись, Старк решил дать себе небольшую передышку, чтобы найти то, о чём писать, и спустился вниз, желая выпить большую кружку чёрного кофе без сахара.***
четвёртое января 1944 года.
«Стив, я очень надеюсь, что тебя не сорвут с места и ты получишь моё письмо. Наверное, не стоило начинать с этих строк, но я волнуюсь и не хочу, чтобы ты думал, будто я исчез или уехал куда-то. Вот. А теперь… Привет, Стив. Привет, мой малыш. Привет. Мечтаю прошептать тебе на ухо это жалкое слово из шести букв, но не могу? Ещё никогда в жизни не думал, что буду так отчаянно сильно нуждаться в человеке, а не в костюме Железного человека и искусственном интеллекте. Такое пугает меня, но я… хочу, чтобы так было? Очень. Потому что благодаря мыслям о тебе я каждое утро поднимаюсь с постели. Не думай, что я пью или мучаю себя самоедством, нет, это почти не так. Отец не даёт мне думать о всякой „чепухе“, завлекает новыми разработками (которые для меня старьё полувековое) и показывает старый Нью-Йорк. Мы много где были за это время. Пригород, районы города, леса, магазинчики, даже попытались покататься на коньках. Его машина ─ зверь, ты наверняка помнишь малышку Долли (она возит нас везде и всюду) :) Джарвис учит меня готовить, и я всё так же хожу в СНР и выполняю свою работу. Спасибо Рузвельту, что он создал нам на долгие годы вперёд местечко, где будут работать великие люди. Думаю, ты ещё поймёшь, как важен для страны. Я и сам этого не знаю и не понимаю (и не могу понять, если ты был в моём времени, как я мог упустить тебя из виду?), но твои плакаты везде. Ты представляешь? Я хожу в магазин, а меня встречаешь ты в дурацкой маске с крылышками на макушке. Это издевательство. А ещё Джекки (я так назвал наш пухлый комок, хотя сначала хотел назвать его Джарвисом, но тот был очень против), так вот Джекки сожрал мои ботинки. Ботинки из двадцать первого века, единственную оставшуюся в живых вещь из дома. Я был зол, конечно, но больше не злюсь. Ощущаю себя дураком: что взять с маленькой собаки? Так, наверное, должно быть. А ещё я рисовал каменные цветы. Думаю, что… падая с неба, я видел именно это. Каменные цветы и синеву бесконечности, а ещё всполохи жёлтого. Почему так? Они некрасивые, какие-то непохожие на обычные бутоны в клумбах у домов или в магазинах. Белые, колючие и каменные. И мне кажется, что без тебя в мои окна дует свинцовый ветер. Жалящий. Это нормально? Я думаю, что даже дышать без тебя не получается. Наверное, я идиот. Но ты мне нужен, Стив. Прости, что я раскис немного к концу письма, но просто… я должен говорить об этом. Время ─ тварь, оно всегда лишает самого главного, и я не хочу, чтобы оно лишило меня и тебя. Я должен говорить, а ты должен знать. Я не знаю, какой выпадет шанс опять, как будет завтра, но у меня есть кое-что даже при потере себя или тебя ─ это твоё тепло. Такое нельзя забыть. Прости, что был глупым и слепым. Прости, что исчез. Я не хочу прощаться с тобой. Ты обязательно справишься со своей работой, найдёшь этого козлину и дашь ему по морде. Ты ведь бил Гитлера :D Расскажи потом, как тебе спится там, в другом городе, в другой стороне от родины. В разных точках мира мне всегда снятся разные сны. У тебя так же? Я бы хотел поговорить с тобой, возможно (да кому я вру, какие „возможно“?!), я бы хотел провести с тобой все дни и ночи. Это было бы правильно. Буду ждать ответа от моего маленького и сладкого мальчика. Я тебя обнимаю, идёт? Крепко. Пожалуйста, береги себя? Пожалуйста, Стив. Твой Тони, скатившийся до мелодраматичности. p.s Я бы забрал тебя от суеты миров.»
Отложив письмо, Стив посмотрел на свои трясущиеся руки. Так нельзя. Исписанный лист вынул его душу и растерзал на куски, а буквы расплывались перед глазами. Он не беспокоился о том, что кто-то увидит его слабость, потому что все солдаты находились сейчас в одинаковом положении — стоило увидеть письмо из дома, и у многих мужчин наворачивались слёзы на глаза, и в этом не было ничего постыдного. Вот и сейчас капитан сидел в своей палатке, прижимал письмо к груди, вдыхал запах чернил, стараясь отыскать там нотку сладковато-терпкого парфюма Тони. Невозможно. Тоска сводила с ума, заставляла скрежетать зубами от невозможности оказаться рядом, а ночи, холодные январские ночи были наполнены одними лишь воспоминаниями и мечтами о встрече. Единственный, кто знал обо всём, — Баки, и он как мог старался отвлечь Роджерса, если видел, как тот бродил в два часа ночи по палаточному лагерю, разъедаемый жуткой грустью по дому. Он кутался в свой китель, выходил из палатки и оставался рядом со Стивом, пока тот, устав вконец от изматывающих мыслей, не ложился спать. Дни сменялись днями, погони за солдатами Гидры становились всё чаще, продолжительнее и всё более опасными. И потери… они были тоже. Капитан переживал каждую потерю, виня себя в том, что не защитил. Не успел, не смог. Ему говорили: «Твоей вины нет», но он знал, что это его ответственность, и от этого было никуда не деться. Из Иннсбрука они отправились в Кептен, пересекли Линдау и к середине февраля оказались в Берне, где им удалось задержаться более чем на неделю. Времени на письма совершенно не было: измотанные к ночи, солдаты засыпали, стоило только опуститься в спальный мешок. Стивен уже ходил по тонкой грани отчаяния, готовый душу продать за единственную возможность увидеть или хотя бы услышать Тони. Наступила холодная ночь.***
шестнадцатое февраля 1944 года.
«Кажется, я схожу с ума без тебя. Я вижу тебя везде, куда бы ни пошёл. Ты везде, ты в моих снах, ты в каждом случайном человеке, ты мой…
Здравствуй, Тони. Я так отчаянно мечтал написать тебе, я… получил твоё письмо, когда мы уже уходили из Инсбрука. Буквально перехватил почтальона в самый последний момент. Прости меня. Прости, что я не рядом. Это всё, чего я сейчас хочу, — быть с тобой. Мой хороший, мой сильный, мой самый лучший. Тони.
Я тоже пытался быть сильным, когда писал то письмо, думал, если не скажу, как мне плохо без тебя, то будет лучше. Не могу. Я не знаю, что со мной, ты появился в моей жизни, и всё изменилось. Боюсь потерять тебя, ты знаешь, как сильно боюсь? Меня не страшит война, оружие, Гидра и нацисты, мне страшно, что ты исчезнешь. Прошу, не исчезай, хорошо? Я не смогу жить без тебя. До тебя я не знал, что такое любовь. А сейчас знаю. Это так эгоистично, мне стыдно, что я хочу оставить тебя себе, хочу, чтобы ты никогда не возвращался в своё время, прости… Я не должен этого говорить, но это так.
Чёрт, я… извини. Отставить эти упаднические настроения, всё будет хорошо. Обязательно будет. Мы, кажется, напали на след Гидры и скоро расправимся с ней, а значит, я скоро вернусь. Не слишком балуй Джекки, а то он в двери не пройдёт, ─ так раскормишь его. Я улыбаюсь, представляя тебя с ним.
Сейчас мы в Берне, потом, скорее всего, Женева. Я не знаю, дойдёт ли до тебя моё письмо, сейчас проблемы на границах, но я буду молиться, чтобы ты смог прочитать это, чтобы ты знал, что я помню, что я ни на минуту не забываю о тебе, моё сокровище, самое дорогое, что есть у меня.
Передай огромное спасибо Говарду за то, что он занимает тебя делами. Я очень рад, что в этом времени у тебя есть очень близкий человек, для которого ты значишь очень и очень много. Я всё бы отдал, чтобы сейчас почувствовать не холодный пронизывающий ветер, а твои тёплые прикосновения, твои губы, всего тебя. Так хочется обнять, согреться в тебе, как в самую-самую первую нашу ночь. Ты помнишь её? Я не знаю, почему все видят во мне героя, все эти плакаты, листовки… Я тот, кем был, когда познакомился с тобой, — тот мальчик, для которого ты стал опорой, поддержкой, сильным, самым лучшим мужчиной на Земле. Это не изменилось.
Наверное, мне стоило написать что-то по делу, рассказать о вылазках, но… до ужаса слезливое письмо, да? В этом разница между Капитаном Америка и Стивом. С тобой я настоящий.
Прошу, очень прошу, только береги себя, Тони, я молю небеса о том, чтобы с тобой всё было в порядке. Представь, как я обнимаю тебя, а я представлю, что ты рядом.
Твой Стив, который очень сильно тоскует.»
***
второе марта 1944 года.
«Привет, мой родной. Малыш Стиви.
Я пишу и проговариваю „родной“ улыбаясь. Это хорошо? Думаю, да.
Всё это время я никак не мог понять, в какой точке мира ты находишься (шифруетесь, конечно). Филлипс толком ничего не говорил, Говард отмалчивался, и я уж подумал о самом страшном, но, как оказалось, это всего лишь миссия по захвату одной из крупнейших баз Гидры. До сих пор мы разгребаем документы, высланные твоей группой СНР. Это странно. Ты там, я тут, но у нас общее дело. По крайней мере, на данный период времени. Надеюсь, что этот период растянется на как можно больший срок.
Сегодня я воспоминал тот день, когда впервые увидел тебя. Помнишь, моя личная Лолита? У тебя был испуганный взгляд, взъерошенная чёлка и сиплый голос. Ты был маленьким и прелестным мальчишкой, покорившим меня не только своей внешностью, но и тем, что скрывалось под ней. Я впервые в жизни понял, что можно жить не потому, что надо жить, а потому, что есть кто-то рядом, кто поддержит, поможет, кто ответит взаимностью. Я очень долго был слеп, а потом прозрел. И теперь я думаю, а что было, если бы я не встретил в Хобокене старика Фламеля? Как повернулась жизнь, если бы твоё письмо пришло днями раньше или позже? Смог бы я справиться?
Не знаю, как и почему я разгневал богов, что попал сюда, и уж тем более не знаю, почему мне дали шанс познать всё самое важное именно тут, но ты самое моё счастливое время. Мне кажется, что я не должен так говорить, ведь мы не прощаемся, но я хочу, чтобы ты боролся за свою правду там, на фронте, чтобы ты был сильным и оставался благородным мушкетёром, который поможет соседке-старушке и найдёт в себе веру не отвечать кулаками на кулаки. Ты самое светлое, что у меня есть. И, наверное, потерять память теперь — страшнее злодейки с косой.
Я отчего-то задумался о драке возле озера. Каким стойким ты был. Каким непоколебимым. Ты даже тогда был увереннее меня, потому что тобой двигала вера в правое дело и в хороших людей, а я уже тогда лет как дцать был подвержен отчаянному нежеланию смотреть вокруг себя. Я тогда корил себя за то, что имел наглость захотеть тебя, но в тот момент отчётливо понял, что мне есть за что бороться. И пусть я после этого много раз оступился, оно того стоило.
Как бы и где бы ни были, мы вместе.
Никогда не забывай, что я люблю тебя. Хорошо? Мне снова не хватает воздуха, а я ещё не всё рассказал. Мне, наверное, и жизни не хватит рассказать, как много во мне хранится и творится. Просто возвратись, пожалуйста, скорее? Я очень боюсь, что мы… что… мы не успеем встретиться.
Джекки позавчера купили такого же друга бобтейла, теперь у нас два мохнатых чудовища в доме. Второго назвали Клайдом. Уж не знаю, что случилось, но, кажется, с ними я отвлекаюсь. Ненавидел собак всю свою жизнь, потому что отец говорил, что я не способен о ком-то заботиться, а теперь, знаешь? Мы выгуливаем их по утрам вдвоём. Это сумасшествие, но, кажется, это потрясающее сумасшествие. Если я и сошёл с ума, то я хочу, чтобы дальше было только так. Джарвис недавно привёз со свалки древний холодильник, мы с Говардом делаем из этого холодильника кое-что необычное. Может быть, получится, а может, и нет. Честно говоря, это была их дурацкая идея (не люблю я помойки). Теперь до сих пор смеюсь над ними и обзываю их обездоленными голодными нищебродами.
Читаю какую-то книжку. Не помню названия (такие мелочи вылетают из моей головы), и там между друзьями разгорелся конфликт на почве правильности действий друг друга. Я бы хотел сказать им „мужики, это всё бред, так нельзя“, но не могу. Люди должны учиться (даже в книгах искать компромиссы). Кажется, я только в сорок лет начал понимать смысл жизни.
И как ты ещё меня терпишь? Ума не приложу.
Очень жду встречи с тобой. Моё доброе и ласковое утро. Мой маленький мальчик, стремящийся сделать мир лучше. Стив, который любит вредную газировку и сладости (и обманывает всех вокруг, что придерживается здорового питания), уж я-то знаю о тебе всю правду! Меня не проведёшь! Я бы засмеялся, но почему-то не могу.
Приходи ко мне скорее. Война войной, а мы с тобой не вечные.
Целую и шлю фотографии. Спасибо, что ты мой? Спасибо, Стив.
Тони, твой сумасшедший путешественник во времени.»
