OTP Questions: Dazatsu

      Свободное от работы время Ацуши и Дазай проводили вместе. Они любили гулять в парке, обедая на мягкой зеленой траве, бродить по узким улочкам Йокогамы в обнимку, сидеть на скамейке на набережной, глядя в чистое голубое небо. Но в общежитии им тоже было чем заняться. Дазай любил демонстрировать свои скромные кулинарные навыки и кормить Ацуши приготовленной им едой, а сам Накаджима заводил разговоры о недавно закрытых делах и рассказывал ему о своих успехах.       Иногда они так уставали после работы, что сразу вваливались к кому-нибудь из них в комнату и без сил падали на футон, даже не утруждая себя раздеванием, а иногда их вечера проходили бок о бок — Ацуши лежал у Осаму на коленях, лениво прикрыв глаза, а тот гладил его по голове, чувствуя удивительное умиротворение на душе.       Но иногда он читал.       — Осаму, прекрати, — ныл Накаджима, ненавистно пялясь на «Полное руководство по самоубийству» — излюбленное произведение Дазая и ненавидимое Ацуши. — Ты уже читал это.       И дело было не в том, что он уже читал это, а в том, что он это перечитывал, снова и снова, раз за разом выводя тигра из себя. Осаму мог делать это даже в темноте, при одном лишь лунном свете, и это раздражало Ацуши еще больше. Он не мог до конца смириться с любовью Дазая к суициду, но понимал, что не сможет заставить его избавиться от этого дурацкого хобби, и потому часто возмущался, сетуя на то, какой он дурак.       Осаму отложил книгу и посмотрел на белую макушку. Он не видел лица Накаджимы, но точно знал — оно обиженное и озлобленное.       — Ацуши-кун, мы это обсуждали, — проговорил он, и Ацуши резко сел, глядя Дазаю прямо в глаза.       — Я хочу, чтобы ты обращал на меня внимание.       — Я обращаю, — сказал Осаму, усмехнувшись. — Что дальше? — хитро спросил он, вынуждая Ацуши вспыхнуть и отвести взгляд. Тяжело вздохнув, человек-тигр начал расстегивать его рубашку, нащупывая пуговицы в темноте и все еще пялясь куда-то в сторону. Дазай усмехнулся и взял его руки в свои.       — Что? — спросил Накаджима, вжимая голову в плечи, и подавился воздухом, когда пальцев коснулись чужие губы.       — Ничего, — ответил Дазай, отпуская его руки и притягивая парнишку к себе, заключая в крепкие теплые объятия.       Ненавязчивые поцелуи поползли от шеи вверх, к щеке; Ацуши задрожал от удовольствия и дернулся, прижимаясь губами к губам Осаму. Тот углубил поцелуй, и горячий язык, скользнув между губами, сплелся с языком Ацуши, мягко ведя и надавливая. Казалось, конечности онемели — как и всегда это происходило рядом с Дазаем — Ацуши положил ладони на руки, обнимающие его за талию, и отстранился, тут же прижимаясь губами к шрамам на шее, оставляя мокрый красноватый засос. Осаму зацепился за края его пижамы и потянул вверх, заставляя поднять руки, чтобы избавиться от этой ненужной тряпки.       Дазай уронил его на футон, нависая сверху, и начал целовать шею, ключицы, грудь. Холодные пальцы сжали бедро, комкая пижамные штаны, и Ацуши шумно выдохнул, откидывая голову.       Книжка оказалась давно забыта, и это было прекрасно.       Осаму глянул на красного зажмурившегося Накаджиму и ухмыльнулся, поддевая пальцами резинку его пижамных штанов, стягивая их и касаясь влажным языком горячей плоти.       «Такого внимания ты хотел?» — думал эспер, наслаждаясь вздохами и тихими стонами, которые издавал Ацуши. Которые Дазай заставлял издавать.       Его язык, его губы, его пальцы, гладящие, обхватывающие и сжимающие; Ацуши прогибался под этими невыносимо приятными ласками, стонал:       — О-осаму... Я... Я так сильно, я... Тебя...       Дазай отстранился и провел рукой по всей длине, заставляя Накаджиму вскрикнуть и напрячься всем телом. В глазах заплясали искры, пульс, застучавший в висках, заложил уши, пальцы крепко сжали простынь, комкая ее и выкручивая.       Рядом с футоном всегда стояла пачка салфеток. С тех пор, как постель стала для них не только местом для «поспать», белые салфетки с рельефным рисунком цветов стали неотъемлемой частью их жизни. Они были и у Ацуши, и у Дазая в комнате и никогда не были лишними.       Осаму небрежно бросил скомканную салфетку к пачке и подполз ближе к тяжело дышащему Ацуши.       — Достаточно внимания? — спросил он, подперев голову рукой, и получил подушкой по лицу.       Тем не менее Накаджима тут же обнял его, тесно, но так горячо прижимаясь. Когда они расцепили объятия и легли рядом, глядя друг на друга, Ацуши не убрал рук с талии Дазая.       «Недостаточно», — подумал он, глубоко вздохнув. Веки слипались от усталости и расслабления, но Накаджима упрямо продолжал смотреть на своего возлюбленного сонным взглядом. Дазай улыбался.       — Спи, дурашка, — проговорил он, щелкнув Ацуши по носу, и тот, притянув Осаму за талию поближе к себе, покорно закрыл глаза.       Дазай положил одну руку Накаджиме под голову, с легким неудовольствием отмечая, что утром он не сможет ей пошевелить, а второй зарылся в его мягкие взлохмаченные волосы, нежно гладя парня по голове. Ацуши уже начал сопеть во сне, а Осаму все гладил его и пялился на это милое умиротворенное личико с приоткрытым ртом. Ему приносило безумное удовольствие наблюдать за тем, как он спит. Дазай частенько не засыпал до полуночи, лишь бы перевернуться лицом к Ацуши и понаблюдать за восьмым чудом света. И даже после изнуряющих заданий в Агентстве, даже после выматывающих жарких ночей с Накаджимой он всегда находил в себе силы открыть глаза и с упоением понаблюдать за его сном, охраняя, оберегая его, чувствуя на своей коже его теплое размеренное дыхание.       — Я тоже... тебя, — прошептал Дазай и, легонько поцеловав тигра в лоб, все-таки сомкнул веки.