Теплое сердце

- А вот и Новый, - директор махнул рукой в мою сторону с таким видом, будто был конферансье, объявляющим выход очередной звезды. Сходство усиливали зеленый костюм и яркий галстук, придававшие директорскому облику несвойственную школьным стенам экстравагантность. – Странно, у меня дежавю, или я совсем недавно уже слышал эту фамилию? - С вами все нормально, - успокоил его я. – Мы действительно не так давно общались. - Да-да-да-да, - покивал директор, отсвечивая лысиной. – Кажется, прошло чуть больше недели с тех пор, как я принял у вас документы? Но даже это слишком давно. Зоя Сергеевна, как, вы говорите, зовут эту девочку? - Марта Новая. Только тут я обратил внимание на смутно знакомую молодую училку, в своем сереньком пиджачке сливавшуюся с обивкой стула. Блин, это она что ли Мартыху на ковер притащила? - Случайно, не ваша родственница? – директор испытующе глянул на меня поверх сидящих на кончике мясистого носа очков. – Она как раз сейчас сидит за дверью. - Сестра, - признался я и тут же поспешил добавить. – Но вы не думайте, она не такая, она вообще раньше никогда... - Что, сестренка тоже учителю нахамила? – перебила меня англичанка, всплеснув руками. – У них тут что, семейный подряд? - Нет-нет, Елена Александровна, - залепетала училка младших классов. - Марта подралась. Разбила лицо однокласснику. - Час от часу не легче! – Одуван закатила глаза к потолку. – Одна детей избивает, второй над учителями издевается – это просто «Новая» мафия какая-то! - Да вы видели, что этот бормоглот с Мартыш... в смысле, Мартой сделал?! – не выдержал я, чувствуя, как воротник рубашки душит стиснутое яростью горло. – У нее щека, как британский флаг! А на лбу во, – я приставил кулак к башке, - будто им дверь прошибить хотели. Так что я не понял, чего этот хлюз... в смысле, хулиган рядом с сестрой не сидит? - Мальчик в медпункте, - холодно оповестил меня директор, выражение морды которого сейчас совсем не соответствовало праздничному галстуку. – Возможно, сломан нос. А вы, Новый, лучше бы озаботились объяснить свое вопиющее поведение. Вопиющее?! Мне, и правда, вопить захотелось от такой несправедливости, а еще – подкрутить Одувану борзометр. Я постарался дышать по системе – единственная полезная вещь, которой научил меня школьный психолог, – и после выдоха на четыре сказал: - Это пусть Елена Александровна объяснит, за что мне пару поставила. Я английский знаю лучше любого в классе. В старой школе у меня только четверки и пятерки были. Я Сильверштейна прочел наизусть, а она на меня наорала прямо на уроке и сюда приволокла. А чо я сделал-то? - Да что ты нам мозги пудришь? – Одуван аж со стула слетела, щеки багровые. – То у него еврей какой-то, то Джонни... как его... - Не как его, а Кэш, - вставил я. - Да хоть Валюта! Хватит уже из меня дурочку-то делать! Михаил Петрович, - англичанка стремительно повернулась к директору, задумчиво хмурившему усы. – Новый банально пытался сорвать урок. Устроил балаган. На вопрос отвечать отказался. Перед всем классом хвалился тем, как подрался с родным отцом в какой-то распивочной. Если бы я его не остановила, не знаю вообще, чем бы все это кончилось. Блин, это было уже даже не смешно! - Кто подрался?! – я наплевал на дыхание, горло распирал знакомый горячий комок, в башке тихо звенело. Хотелось встряхнуть эту пизду тупую так, чтобы весь пух облетел. – Да вы меня сами про имя спросили, а я ответил! Просто метафорически. Это, правда, стихи были. Написал Сильверштейн, а Джонни Кэш исполнил, это одна из самых известных его песен. Я думал, ее все знают! - Все – это, прости меня, кто – панки из подворотни?! От вопля англичанки Мартыхина училка вжалась в стул, бледное личико посерело, совсем слившись с обивкой по цвету. - Кхм-кхм, - зычно откашлялся директор, одергивая зеленый пиджак. – Не думаю, Елена Александровна, что панки слушают кантри. Англичанка, как была, так и замерла с раскрытым на полуслове ртом. Серая мышка осторожно вытянула шею из кружевного воротничка и переводила испуганные глаза с начальства на коллегу и обратно. В воздухе слабо повеяло надеждой: по ходу, мне впервые за день крупно повезло – директор фаном кантри оказался. - Вот что, Новый, - пальцы Михаила Петровича коротко побарабанили по полировке. – Значит, ты утверждаешь, что знаешь язык лучше своих одноклассников, с которыми едва успел познакомиться? Бешеный одуван встрепенулась, послав мне победный взгляд. Сердце кольнуло холодком неуверенности: блин, а что я, правда, знаю о своем классе? Вдруг там какой мажор каждое лето в Кембридже проводит? Но давать обратный ход было уже поздно. Я сжал булки и утвердительно махнул башкой: - Ну типа того. Англичанка снова разинула было пасть, но директор опередил ее вопросом: - Елена Александровна, когда у нас школьный этап олимпиады для старших классов? - В понедельник, - Одуван захлопала светлыми ресницами. – Но я не понимаю… - Вот пусть Новый в нем и поучаствует, - широкая ладонь хлопнула по столу, ставя точку в моем приговоре. – Выполнит задания без ошибок – будем считать, что двойки у него не было. Ну а если не справится… - Очки-полумесяцы сверкнули, ловя меня на прицел. – Вы же помните, юноша, о чем мы с вами договаривались? Я мрачно кивнул. Бля, а еще говорят, шантаж – уголовно наказуем! Но тут англичанка оправилась от шока: - Михаил Петрович, какая олимпиада?! Да у него произношение жуткое, а вместо знаний – один гонор! Но директора не так-то легко было сбить с панталыка. - Ну, насколько я знаю, произношение на олимпиаде значения не имеет. А вот знания или гонор – это там быстро выяснится. К тому же, Елена Александровна, вы сами жаловались, что у вас участников не хватает. Вот и будет вам участник. Одуван аж пожелтел – наверное, желчь в голову ударила. А директор довольно переплел пальцы: - Что ж, Елена Александровна, я вас больше не задерживаю – вот-вот звонок будет. Выходя, позовите-ка нам, пожалуйста, сестру этого юноши. Разберемся, так сказать, в ситуации оптом. Англичанка отчалила, угрожающе громко стуча каблуками. В ритме ее шагов мне почудилась боевая речевка: «Новому – пипец! Новому – пипец!» В дверь с трудом протиснулась Мартыха, чуть не придавленная тяжелой створкой, которую Одуван даже и не подумала придержать. Сестренка выглядела трогательно маленькой и несчастной, хотя я заметил упрямо выдвинутый вперед подбородок – недобрый знак. Я попытался ободряюще улыбнуться, но Мартышка в мою сторону даже не взглянула – ее внимание было поглощено почетными грамотами на стене и Российским флагом, гордо реющим над директорской лысиной. Михаил же Петрович в замешательстве уставился на виновницу ЧП: по ходу, он бы скорее поверил, что Дюймовочка отпинала пришедшего свататься Жабьего сына, чем смог бы представить себе эту пигалицу, ломающей кому-то нос. - Кхм-кхм, Марта, - неуверенно начал он. – Ну как же так? Ты ведь знаешь, что драться нехорошо. Даже, я бы сказал, недопустимо. А ты еще и девочка… Мое недоброе предчувствие оправдалось: Мартыха расправила плечики и уставилась на директора с неприкрытым вызовом во взгляде. - Я не дралась. Я Сорокину только один раз двинула – вот так, - она сжала кулачок и замахнулась, как я ее учил, резко и с разворотом корпуса. – А если я девочка, это не значит, что меня можно за хвостики и деревянным треугольником в лоб. Под училкой предательски скрипнул стул – а не фиг было на нем ерзать. Директор издал странный звук горлом, очки сползли еще ниже по вспотевшему носу. - Но Марта, разве тебе не говорили, что, если что-то случится, надо позвать учителя? - Ага, - Мартыха воинственно тряхнула распустившимся бантом, - пока я бы кого нашла, Сорокин бы Аньку не только в мужской тубзик затащил, но и выкуп с нее взял. - Подожди-подожди, - Михаил Петрович вытащил из ящика стола бумажный носовой платок и промокнул взопревший лоб. – Какой еще такой выкуп? - Ну какой, - сестра, по ходу, слегка смутилась, - обычный. Мальчишки из тубзика не выпускают, пока ты ну… - Она покосилась на меня и принялась теребить конец ленты, из которого торчала двухцветная бахрома. - Пока что? – подбодрил директор. Мартыха тяжело вздохнула и выпалила так быстро, что слова слились в одно: - Покатрусынеснимешьиписькунепокажешь. В кабинете воцарилось гробовое молчание – только громко тикали часы на стене. Лицо училки снова сменило цвет и теперь полыхало пионово-алым, от чего стало ясно, что она старше меня всего лет на пять. Трель звонка заставила директора вздрогнуть, будто это была труба апокалипсиса. - Зоя Сергеевна, - повернулся он к несчастной училке. – Это что у вас: первый класс или… или… - усы негодующе тряслись, пока губы силились подобрать нужное слово, - вертеп разврата? Недавняя студентка была явно близка к обмороку. Сектор обстрела мгновенно сместился в ее сторону, и она только втягивала пучок в плечи и все дальше сползала под стол, пока директор бомбил ее дальнобойными. Кончилось все, как и ожидалось, вызовом родителей – наших и Сорокинских. - Да пофиг, - утешил я сестренку, как только мы снова оказались на воле – в очищенном звонком коридоре. – Мать все равно никуда не пойдет. А этому любителю писек пистон вставят, мало не покажется. А если все-таки покажется, ты мне его только покажи. Он у меня вообще по школе без труселей гулять будет. - Не надо, Май, - серьезно заявила сестренка и взяла меня за руку. – Он на самом деле трус. И теперь ко мне и Аньке ближе, чем на десять шагов, не подойдет. - Ладно, - мы остановились у двери в спортзал, где у первого класса сейчас была физ-ра. – Только если тебя еще кто-то… Ты это, лучше, и правда, взрослого зови. Или меня. Насилие – это не метод. Мартыха отвела глаза, шумно втянула воздух носом. - Ага, а сам… Май, зачем ты маму вчера ударил? – Она задрала голову и уставилась прямо на меня подозрительно блестящими глазами. Ну вот, приплыли. Хотя лучше уж так, чем это жутковатое молчание и взгляд сквозь меня. Я слегка сжал ее подрагивающую теплую ладошку. - Мартыш, я маму не трогал… То есть не бил. Честно. Я бы никогда не смог. Веришь? Сестра недоверчиво наморщила лоб, уверенно наливавшийся лиловым в районе шишки: - Но я же сама видела… - Все не так было! – горячо перебил я. – Я просто бутылку хотел отнять, а она выскользнула и в дребезги. А мама упала прямо в осколки. Я ее поднять пытался – вот что ты видела, когда вошла. - Но, - голосок Мартышки дрогнул, на ресницы навернулись слезы, - мама же кричала! Кричала, что ты… - Это была не она, - покачал я головой, глядя сестре прямо в глаза. – Понимаешь? Мама напилась уже, а когда человек выпьет, он уже сам не свой и за свои поступки не отвечает. Мартыха тряхнула всклокоченными волосами: - Это как – сам не свой? - Ну… - я лихорадочно соображал. – Вот помнишь, пару лет назад ты во сне ходила? Помнишь, да? Сестра неуверенно кивнула. - Один раз, - торопливо продолжил я, - ты среди ночи встала, начала по полу ползать и звать какую-то мышку. А потом снова в постель легла, и наутро вообще ничего не помнила. Мы с мамой тебе рассказывали, что видели. - Ну это же во сне было, - Мартыха хлюпнула носом. - Именно. Когда человек пьяный, он тоже, как во сне, - пояснил я свою мысль. – Натворит дел, а потом даже не помнит ничего. Или помнит, но смутно, да и не так, как было на самом деле. Теперь понимаешь? Мартышка напряженно задумалась. - То есть, мама думала, что ты – это огромная крыса? – наконец выдала она. - Типа того, - облегченно подтвердил я. Сестра снова нахмурила лоб: - Май, а почему тогда люди пьют? То есть вот люди спят, потому что не спать не могут. Я знаю, я пробовала один раз не спать всю ночь, и все равно задрыхла – прямо сидя на стуле. А ведь можно же не пить водку, да? Вот ты же не пьешь! И я… Ну и вопросики, блин, у ребенка! - Знаешь, вообще-то это к Минздраву, но… - блин, как бы тут попроще?! – Понимаешь, для некоторых – водка, как конфеты. Пока все не сожрут, не могут остановиться. И все время еще хотят, хотя она вовсе и не вкусная. А теперь давай, беги на урок. А то тебе еще прогул запишут. Мартышка глубокомысленно кивнула и взялась за ручку двери, но вдруг остановилась: - Май, а что такое «вертеп разврата»? - А? – я несколько охренел от резкой смены темы. - Ну, директор так сказал: «Вертеп разврата». - А-а, так это… - я старательно подбирал слова, - такое нехорошее место, где трусы снимают и письки показывают. Иди уже давай. Мартыха серьезно кивнула и скрылась за дверью спортзала. Я утер лоб рукавом: не, блин, стану взрослым, никогда детей не заведу. Хватит уже, навоспитывался!