Теплое сердце

- О, Новый, здравствуй-здравствуй! Ты пунктуален, - Добрыня занимал собой весь дверной проход, ему даже пригибаться приходилось, чтобы не впечататься лбом в притолоку. – Проходи, холод не запускай. В коридоре при ярком свете химик рассмотрел мою физиономию, и улыбка его поблекла: - А что с твоим лицом? - Да это на тренировке, - бодро выдал я заготовленный ответ. – Я на бокс хожу. Ну и там на спарринге... - Да? – Учитель окинул подозрительным взглядом мою топорщащуюся синтепоном фигуру. – А я думал, боксируют в перчатках. Я тут же спрятал за спину руку, которой дергал заевшую молнию, да поздно было. Бля, так по-детски спалиться! Ясно же, Добрыня не еблан какой-нибудь, сразу будет на костяшки смотреть. - Куда можно повесить? – буркнул я, выпутываясь, наконец, из куртки. Химик молча кивнул на вешалку и провел меня в комнату. Там был накрыт к чаю круглый стол с длинной бархатной скатертью – на двоих. Я скосился на печенье в красивой вазочке, и рот у меня наполнился слюной. Еще бы – я ж с утра не жрал ни хрена. Капитонова, правда, предлагала, но я ж отказался, дебил долбанный: типа тянка и так для меня много сделала, а я еще ее обжирать буду?! Я топтался посреди комнаты, глазея по сторонам и прикидывая, куда можно сесть, но тут Добрыня выдвинул один из стульев из-под бархатной скатерти: - Присаживайся. Я мотнул башкой: - Да я подожду. Вы же чай пить собрались с... – блин, а я и не знаю, женат ли он. А может, с матерью живет? Не старый же еще. - Ах, это, - химик снова заулыбался в бороду. – Я просто подумал, что сухая наука пойдет легче, если мы ее слегка подмочим чайком. И подсластим печеньками. Если честно, я от такого подката несколько прифигел. Блин, а вдруг наш Юрий Анатольевич и в самом деле – того? Ну, типа любит мальчиков помоложе? - Да ты садись, садись, - Добрыня неверно истолковал мои колебания. – Согреешься горяченьким. Юлечка нам сейчас свежий чай принесет. Кстати, а ты тетрадь с собой взял? Я ошарашенно хлопнулся на стул. Значит, есть-таки какая-то Юлечка, и моей малолетней жопе ничего не угрожает? Хуле тогда вся эта поляна тут разложена? - Забыл, - выдавил я. – И тетрадь, и учебник. - Ну ничего, - химик отошел к окну и склонился над заваленным кипами книг и бумаг письменным столом. – Учебник у меня есть, листочки и ручка тоже найдутся. Из коридора послышался странный скрип – не так, как паркет под шагами, а плавный какой-то, будто по нему волочат или катят что-то. Я повернул голову, но дверной проем оставался пустым – кто-то двигался за стенкой медленно и осторожно. Наконец в дверях показались ноги в черных лакированных туфельках. Они неподвижно стояли на подножке инвалидного кресла. Я поднял взгляд выше, по пышному подолу длинного платья, охватывающего хрупкую фигурку девушки лет двадцати пяти – лицо сердечком, светлые тонкие волосы, собранные в небрежный пучок, огромные, почти анимешные глаза... На укрытых бледно-голубым подолом коленях стоял поднос с фарфоровым чайником и сахарницей. Должно быть, это и была... - Привет, я Юля, - улыбнулась куколка – потому что она, правда, напоминала изящную фарфоровую куклу, по прихоти ребенка усаженную в кресло-каталку. - М-май, - я вспомнил, что у меня тоже есть язык. – Здравствуйте. - Да, Юра говорил, у тебя необычное имя, - закивала куколка, ставя чайник и сахарницу на скатерть. Я чувствовал себя неловко: не знал, то ли ей помочь, то ли не стоит, чтобы не подчеркивать ее немощность. - Зая, ты точно не будешь с нами чай пить? - Добрыня вернулся к столу, нагруженный учебниками, сияющий лыбой на всю бороду. Меня чуть не стошнило. Зая, бля. Это он инвалидке?! Что, думает, если платье на нее нацепить, не видно будет, что у нее ноги неходячие и тощие, как спички? А химик-то ничем не лучше остальных лицемеров! - Нет, - Юлечка покачала фарфоровой головкой, - спасибо. Не хочу мешать вашим занятиям. У меня еще пост недоделан. Она развернулась и плавно укатила в коридор. - Угощайся, - учитель подтолкнул ко мне печенье и принялся разливать дымящийся чай. По комнате поплыл сладковатый цветочный аромат. - Спасибо, - буркнул я и цапнул печеньку. – Это жена ваша? – Я ткнул своей добычей в сторону двери. - Девушка, - химик отхлебнул из чашки, глядя на меня через пар. Ну да, верно, кольца-то на пальце у него и нету. - А чего она в кресле? – продолжил я допрос, хрумкая печеньем. Не в моих планах было тут рассиживаться. Может, если я Добрыню доведу, он меня сам выставит, и до занятий дело не дойдет? Мне щас всякие алканы точно в башку не полезут. Навряд ли химик потом на мне в классе отыграется за борзость – он для этого слишком добренький и весь из себя принципиальный. Скорее всего сам же себя и будет чувствовать виноватым, что на ученика сорвался. – Ну, то есть ясно, что ходить не может, но она же поправится – или как? Добрыня помрачнел и поставил чашку, неловко брякнув о блюдечко. - Нет, Юля никогда не сможет ходить. Это результат родовой травмы. Оба-на! Я-то думал, что куколка в ДТП попала или что-то типа того, ну и добренький Юрий Анатольевич не стал бросать калечную, заботится, деньги на операцию копит. А тут вон оно что... - А зачем она вам такая, ущербная? – Я хватанул из вазочки еще одно печенье и запихал в рот. – Тян зафотная канефна, но фсо рафно инфалитка. Пшеничные брови химика сползлись к переносице, серые глаза потемнели. Я уже решил, что щас он заорет, чтоб я убирался из этого дома, и что таких пиздюков малолетних, как я, мало в детстве пороли. Но вместо этого Добрыня вздохнул и тихо сказал: - Давай на чистоту, Май. Что с тобой происходит? Я аж крошками подавился. Закашлялся, хлебнул чаю – а он горячий, сука! Рану на губе как ошпарили. Я зашипел, на глаза навернулись слезы. - Ты что, плачешь? – всполошился химик. Вскочил, заметался по комнате летучей мышью – слишком высокий для низких потолков хрущобы – и наконец вылетел в том же направлении, куда укатила Юлечка. Я так и тюкнулся лбом об стол. Бля-а... Мано разрыдался в гостях у учителя. Была бы жива ганга, это стоило бы занести в хроники. Сухой смех рвал меня изнутри, я зажимал рот ладонью, но меня все равно трясло, отдаваясь болью в порезанных и помятых ребрах. Я слышал, как в комнату снова вошел Добрыня, но остановиться не смог – дергался на стуле и булькал, как припадочный. Мысль о том, что химик теперь точно решит, что у меня истерика, только прибавила амплитуды моим конвульсиям. - Выпей воды, - под нос мне сунулся влажный стакан. У меня не сразу получилось поднести его к губам и сделать глоток, но это действительно помогло. Судорожные хрипы стали утихать, и я вдруг обнаружил, что у меня мокрые щеки – причем вовсе не от воды. Чо за хрень такая со мной творится? Я ведь вроде и не думал ни о чем конкретно, но в башке столпилось все, смешалось в одну оранжевую кашу: от надсатов, ставших смотрящими, и испуганных взглядов Мики - до Сахи, скачущего на чужом члене, и Алдо, бормочущего полубезумные байки про Деда Мороза. Что за нахуй тут действительно происходит? - Тебе лучше? Добрыня пододвинул свой стул поближе и выжидающе уставился на меня. Я кивнул. Пальцы не желали отпускать стакан, скользя по его граненым краям – снова и снова. - Ничего не хочешь мне рассказать? Блин, тоже нашелся мне заботливый папочка! Лучше бы о Юлечке свой беспокоился – ей нужнее. Я облизнул губы, помедлив языком на ранке. - А можно вас кое о чем спросить? – Я заметил вертикальную морщинку между светлыми бровями и поспешил добавить, дернув башкой в сторону коридора. – Не про нее... Про школу. - Про школу? – Химик выпрямился на стуле, брови у него аж к русой гриве взлетели. Как будто меня, шалопая, школьные дела не могут интересовать. - Ага. Вы же вот в старших классах химию ведете. Значит, и у Шарова старшего в прошлом году вели? Вид у химика стал такой, будто ему меловая тряпка в бороду прилетела: - Да, вел... И не только химию. Я был классным руководителем 11-го «Б». А почему ты спрашиваешь? Вот те нате, хрен в томате. А зашел-то я, оказывается, удачно! Я уставился в стакан, будто и правда пытался найти там истину. - Ну, просто Матвей Шаров... Мы типа с ним закорешились, и тут я узнал, что его брат вроде как самоубился. До меня донесся тяжелый вздох. - Да, действительно. Витя покончил с собой в прошлом году, прямо перед выпускными. Ты хочешь об этом поговорить? – В голосе Добрыни все ещё звучало недоверие, будто в голове у него не складывались мой покоцанный вид, неожиданная истерика и школьные дела почти годичной давности. - Ну… - я прикинул, сколько информации можно скормить учителю, чтобы он не подавился. – Понимаете, Матвей сильно переживает потерю, они с братом были очень близки. Но говорить о нем ему тяжело. Вот я и подумал, если узнаю о нем… ну, о Вите этом побольше, то стану лучше понимать, что чувствует Матвей. От такой длинной тирады у меня аж во рту пересохло, пришлось снова хлебнуть воды. А химик уставился на меня таким взглядом, будто я был одной из его пробирок, которая только что превратила свинец в золото. - Май, ты… - ему пришлось откашляться прежде, чем продолжить. – Прости, я даже и не подозревал… Да я много чего не подозревал, - наконец, он вроде собрался с мыслями. – Например, что братья были друзьями. В школе ведь они практически не общались. - А какой он был? Шаров старший? - быстро ляпнул я, чувствуя, что педагог в настроении исповедаться – типа не заметил, упустил, вовремя не помог, и вот случилась трагедия бла-бла-бла. Добрыня почесал бороду: - Витя? Видишь ли, стыдно сказать, но я парня практически и не знал. Вроде вот он – весь на виду, будущий медалист, активист-общественник, школьная знаменитость – в основном из-за того, что играл в «Сириусе» - была у нас такая рок-группа. Репетировали в кабинете музыки, девчонки за ними толпой ходили... А что Виктор за человек – непонятно. Вроде и делал все, что от него ожидалось, и даже больше того – но как-то без огонька, без страсти. – Химик взял из вазочки печенье, но вместо того, чтобы поднести ко рту, стал бессознательно крошить его в пальцах. – Только на сцене, когда играл, и проскальзывало что-то – какой-то надрыв, но опять же сдержанный, запакованный в ровные, правильные аккорды. А так – вот вроде веселый, общительный парень, но попытаешься пробраться за эту маску, а там стена сплошная. И что за ней – совершенно непонятно. Правда... – Добрыня замер посреди фразы, уставился на горку крошек на скатерти, будто пытался в том, как они легли, найти разгадку произошедшего в прошлом. - Что, Юрий Анатольевич? – подбодрил я. - В последние месяцы перед смертью Витя изменился, - решился-таки химик на откровенность. – Стал пропускать уроки, успеваемость упала. Единственное, что он не забросил – это «Сириус». Репетировали ребята регулярно, даже стали концерты вне школы давать. Сначала я думал – влюбился парень, бывает. Девушка у него появилась. «Мадонна-Мадинка», - припомнил я. - Но Шаров и вести себя стал иначе – ходил вечно усталый, спал на уроках, на замечания реагировал агрессивно, попытки поговорить игнорировал. Я даже родителей в школу вызывал, что обычно делаю в крайнем случае, – не помогло. – Добрыня покачал головой. – Один раз только у нас с ним получилась беседа. Я пытался донести до Виктора, что класс выпускной, что он может испортить себе все будущее. А он только рассмеялся, заявил, что я могу это будущее запихнуть себе в... – химик слегка смутился, - сам знаешь куда. Крикнул, что он впервые за последние десять лет по-настоящему счастлив, перескочил через парту и выбежал из класса. А через неделю... – белобрысый великан замолчал, печенька, которую он тискал в пальцах, превратилась в коричневую труху. - Как вы думаете, почему он вскрылся? – не выдержал я, чувствуя, что, возможно, близок к разгадке. Добрыня пожал могучими плечами: - Не знаю. Кто говорил, из-за экзаменов. Кто – из-за девушки. Но Шаров был вещью в себе, ни с кем не откровенничал. Вот разве что с братом... – Химик поднял на меня глаза, опушенные светлыми, почти невидимыми ресницами, делавшими его взгляд открытым и каким-то беззащитным. – Не знаю, стоит ли тебе копаться во всем этом. Виктора не вернешь. А для Матвея ты и так уже много сделал, - он уставился на мою битую бровь. А пофиг, пусть думает на Бехтеева с дружбанами. Меня сейчас другое волнует. - Юрий Анатольевич,- начал я осторожно. – А вы про наркоту ничего не слышали? Ну, что Витя этот употреблял? Или толкал? – добавил я по внезапному наитию. - Наркоту? – Химик чуть на стуле не взвился. – Какую еще наркоту? Я тяжело вздохнул: - Да никакую. Забудьте. - Нет уж, ты скажи, пожалуйста, - не отставал Добрыня, сверля меня пристальным взглядом, - с чего это ты про наркотики спрашивал? Бля, во я попал! А главное, за язык-то никто не тянул! Я снова решил выдать преподу полуправду: - Да просто у Матвея рода... родители, в смысле, на наркоте помешаны. Состоят в каком-то там обществе по борьбе с дурью, листовки в переходах раздают, лекции организовывают и всякую там муть. Вот я и подумал: может, им неспроста моча в голову... ну, в смысле интерес такой не просто так. - Странно, - высокий лоб Добрыни пошел складками. – Когда я с родителями Шаровых в последний раз беседовали, они ни о чем таком не упоминали. Но тогда, конечно, и тема разговора другая была. А после похорон я с ними не встречался. Я понял, что тут больше ловить ничего, скорее сам спалюсь, и резко сменил тему: - Вы извините, Юрий Анатольевич, что я в начале про Юлю так... ну... – я уставился в стол – типа мне очень стыдно и все дела. Химик аж просиял, чуть борода не вспыхнула: - Да ничего, Май, я все понимаю. У многих на людей с ограниченными возможностями резкая реакция. Все, что бросается в глаза при первой встрече – кресло-каталка и недействующие ноги. А Юлечка, между прочим, известный блогер, университет заканчивает, публикуется во многих журналах. Она уникальный человек... Ты бы и сам это понял, если бы узнал ее получше. Добрыня все пиздел о своей Юлечке, а я думал о том, получает ли он кайф, трахая наполовину бесчувственное тело, и можно ли делать это прямо в инвалидном кресле. Когда я вышел от химика с исписанной формулами тетрадкой – потому что алканами он меня все-таки загрузил – сразу проверил мобильник, еще на лестнице. Ни одного пропущенного звонка. Ни одной СМСки. Как и обещал, я набрал тебя сам. Ты снял трубку на пятом гудке. - Привет! – Радостно выдохнул я, колупнув краску на подоконнике. – Это я, Май. Слушай, Матвей, я... - Пока! В ухо похоронным колоколом забил отбой. Я решил просто так не сдаваться. Позвонил тебе еще раз. Ты не ответил. И на второй раз не ответил тоже. А на третий телефон сказал эротичным женским голосом: «Абонент не доступен...». Пиздато. Все, чего я добился, - ты скинул меня в черный список. Вот и пообщались. Я со всей дури пнул стенку под окном, даже гул по лестнице пошел. Но добился только того, что в колене, приголубленном гриндерсом, что-то хрустнуло, и вниз спускаться пришлось, хромая. Передо мной вырисовывалась унылая перспектива воскресенья: без тебя. Без единого ответа на мои вопросы. И все еще без следа пропавшего «клада».