Теплое сердце

Ты лежал на холодном бетонном полу в заброшке, и из груди у тебя торчала рукоятка ножа – та самая, оплетенная черной кожей. На расстегнутой белой рубашке было всего несколько капель крови. Я еще подумал: «Почему так мало?» Я рухнул на колени, попытался тебя приподнять. Но темноволосая голова только моталась безвольно из стороны в сторону, из слегка приоткрытого рта не вылетало ни звука. Телефон оставался мертвым под моими пальцами – наверное, сдохла батарейка. Я потащил тебя наружу, я нес тебя по бесконечным лестницам без перил и молился о том, чтобы не споткнуться, и о том, чтобы успеть. А потом была улица, и заемный мобильник с кнопками и непривычно крупными цифрами на них. Я с трудом вспомнил номер скорой, но пальцы все никак не попадали на 0 и 3, и я раз за разом сбрасывал неверную комбинацию. А ты лежал у моих ног – хрупкий, беспомощный, бледный – и умирал... Я открыл глаза, которые щипало от соли, и обнаружил, что лежу в своей постели. В комнате еще темно темнотой раннего утра, от кровати у окна доносится сонное дыхание Мартышки. Бля, вот кошмаров мне только не хватало! Нет, чтобы что-нибудь приятное приснилось с твоим участием. Скажем, эротическое. Или даже порнографическое. Так нет... Валяюсь тут весь в поту, вон, одеяло хоть выжимай. Рука сама потянулась к телефону. Нет, ничего. Прекрасное начало нового дня. Чтобы хоть как-то убить время, я пожертвовал располосованную куртку бомжам, надел твою старую и потащил Мартыху в парк – благо солнышко наконец проглянуло. В складках ткани еще остался твой запах, и, чтобы сохранить его, я решил в куртке не курить. Так, закрыв глаза, можно было представить, что ты рядом, а если потереться щекой о мягкий, изношенный ворот, то… Вот до чего я докатился. Нюхаю и трусь о хозяйские вещи, как брошенная собачонка! Чо за хуйня со мной творится?! Пора уже, блин, завязывать с фетишизмом и срубить где-нибудь бабла, чтобы свой шмот купить, а не ходить в заемном. А то сам скоро как бомж буду! Я твердо решил взяться за ум, забить на пиздострадания и, как придем домой, прошарить вакансии в интернете. Потом даже засел за уроки. Проковырялся часа два с сочинением по литературе, а в итоге в тетрадке у меня загадочным образом появилось вот что: Я подсел на тебя, сам не знаю, как. Мне и взгляда хватило – такой дурак. А теперь ты мне нужен, ты мой наркотик, От тебя не поможет и антибиотик. Если б мог, пустил бы тебя по вене - Без тебя живу я, как на измене. Я бы поставил золотой укол, Чтобы уйти вместе с тобой, Потому что хочу – навсегда вместе, И не важно, в каком именно месте. Но для тебя я просто стекло, Есть я или нет – тебе все равно. Смотришь насквозь – и не видишь меня, А я сгораю от ледяного огня. У меня ломка, страшней героиновой, Лучше уж нож сразу в спину мне. Просто позволь мне все рассказать, Сказать «прости» и сначала начать. Вот уж никогда не думал, что стану лириком. Есенин младший, бля! Я вырвал испорченный листок из тетрадки. Сначала хотел запустить им в мусорную корзину, а потом подумал: вдруг ты меня и дальше будешь игнорить? Может, хоть стих этот тебя переубедит? Заставит дать мне второй шанс? Я сложил бумажку пополам текстом внутрь и засунул в учебник по литературе. Решено. Будешь упрямиться, отдам тебе его. Не возьмешь, тайком подкину. Подписи нет, но уж воткнешь как-нибудь, от кого. Понедельника я ждал, как грешник Страшного суда. А чуда в итоге не случилось. Ты, и правда, смотрел сквозь меня и на мой «привет» даже не кивнул. Если честно, я слегка надеялся на то, что мои «боевые шрамы» вызовут в тебе... не то, чтобы жалость, но хоть намек на интерес. Но ты прятался за очками, как за зеркальным стеклом, и все, что мне оставалось - общаться со своим искаженным отражением, не слишком благодарное занятие. Первым уроком, как назло, была литература, и вот классуха-то на мое разъебашенное табло сразу стойку сделала. Я тоже ей гнал про бокс – опыт показывал, что лучше придерживаться одной версии, какой бы зашкварной она ни была. Гордей заявила, что позвонит родителям и информацию проверит. Я только ухмыльнулся: да пусть хоть весь телефон оборвет. Мамка или не ответит, или повторит, что я ей скажу. Она после разборок с Митяем пока шелковая ходит, хотя и квасит, конечно, по-прежнему, втихую. Я едва дождался перемены. После звонка вышел из класса за тобой и припер к стенке. - Мэтт, надо поговорить. - Я не испытываю такой потребности, - процедил ты с холодностью английского лорда. Мои пальцы так стиснули учебник по литературе, что болячки на костяшках пошли трещинками. - Я просто хотел извиниться! Тупо все получилось... - Не стоит, - оборвал ты меня. – Ты просто сказал, что думал, - отпихнул меня плечом и ушел. Растворился в мельтешении чужих тел и голосов. Я стоял и смотрел тебе вслед с дурацким учебником в руках, когда рядом нарисовалась Капитонова. - О, Май, ты тут потерял, - она наклонилась и выпрямилась со знакомым листочком в руках. Наверное, он выпал из книги. Вместо того, чтобы просто отдать мне свою собственность, староста сунула в нее свой курносый нос – я даже сделать ничего не успел. - Стихи! – Катькины глазки вспыхнули свечками на деньрожденном торте. – Ты все-таки не забыл! - Это не те, - я попытался выхватить у нее бумажку, но жируха оказалась проворнее. - Я подсел на тебя, сам не знаю, как. Мне и взгляда хватило – такой дурак, - декламировала она, оттирая меня необъятным боком и держа листочек в вытянутой руке. – Ну вот же, про любовь! Чего не то то? - Отдай! – Рявкнул я, но Капитонова спрятала свою добычу за спину и наехала на меня сиськами. - Ой, Новый стесняется. Это даже мило. Кстати, а кто автор? Я что-то не припомню ничего такого в школьной программе. Я обхватил старосту с обоих сторон – благо руки у меня длинные – и втиснул в стенд с плакатом о предстоящем празднике. Прошипел, роясь рукой в районе жирной Катькиной жопы: - Это личное, ясно? - Письмо в стихах? – Глаза в крапинку распахнулись до отказа. – Валентинка? Ну, Новый, ты меня снова поразил! Тут крапинки съехали куда-то влево, Капитонова подо мной завозилась. Я воспользовался моментом и наконец выцарапал из потных пальцев свой стих. - Да слезь с меня уже, смотрят, - отпихнула меня Катька. Смотрят? Я обернулся и... бля, ты стоял у входа в класс, и в глазах у тебя сталкивались и шли ко дну айсберги. Все. Теперь я обречен на одиночество до конца школы. Если моя нелепая жизнь не оборвется раньше – примерно в субботу, когда мне нечего будет отдать Снайперу. Потому что я скорее сдохну, чем его к тебе подпущу. Ты уже исчез за дверью, а я все еще торчал на том же месте, тиская бесполезный листок. - Новый, ты чего? – дернула меня за рукав Капитонова. – Ты из-за Матвея, да? Что, все так серьезно? Ну, хочешь, я все ему объясню? Я скомкал бумажку и запустил ею через всю рекреацию: - Да мне пофиг. Пофиг! – Проорал я прямо в жирную старостину ряшку. Развернулся и ушел. Если бы не короткий поводок, на котором меня держал директор, меня бы вообще в стенах гребаной школы сегодня больше не увидели. Но пришлось отсидеть все шесть уроков, стараясь не пялится на твой затылок и пальцы, то и дело теребящие сережку в ухе, и не реагировать на несчастную морду Капитоновой, раз уж был вынужден делить с нею парту. Хорошо хоть перемены я мог проводить в гордом одиночестве: Катька была слишком занята, разносила валентинки. По ходу, ей так и не удалось никого подписать на роль почтальона, так что жируха порхала по всему этажу сама, мигая рубиновым сердечком, которое нацепила по такому случаю на левую сиську. Почтовый ящик, уебищно-розовый и тоже разрисованный сердцами, кровоточащими от кривых стрел, подвесили к информационному стенду, и поток желающих объявить о своих чувствах у него не иссякал. Так что работа Капитоновой была обеспечена до конца учебного дня. Глядишь, так и сбросит пару кило, бегавши-то. «Хотя пара тут не поможет, - злорадно думал я. – Пара десятков – это да». В кабинет английского писать олимпиаду я заявился одним из первых. Мрачно сел за заднюю парту, думая только о том, как бы поскорей отстреляться, чтобы не мучиться больше от твоей недоступной близости: вроде вот он, тут, только руку протяни, а попробуй подвали! А главное, вот нахуя я наступаю на те же грабли?! Ведь все это я уже когда-то проходил с Сахи. И кстати, эта фигня как раз и случилась из-за него. Вот умеет же блядучий гаденыш портить людям жизнь! Рядом заскрипел ножками по полу стул. Кто-то хлопнулся на него, но я не шевельнулся. Сидел, закрывшись рукой, который подпирал тяжелую от невеселых мыслей башку. Проворчал только хмуро: - Англичанка сказала по одному садиться. Типа чтоб не списывали. - А я по-быстрому, - сказал совсем рядом твой голос. Я так и подскочил. Думал, все, глюк, звоните в психиатрию. Но нет: вот он ты. Сидишь такой за моей партой, и лыба до ушей. - Я просто хотел сказать спасибо. И что ты можешь попробовать. С этими словами ты встал и пересел за парту прямо передо мной. Я тупо смотрел, как ты роешься в рюкзаке в поисках ручки – больше ничем пользоваться не разрешалось. Чо это такое щас было? Мне не почудилось? Я покосился по сторонам. Из нашего класса среди участников была только Капитонова, очень усердно делавшая вид, что повторяет времена глаголов или что она там еще считывала с потолка, шевеля губами. Но ряшка у нее была какая-то уж очень довольная. Так, я не понял? Это чо, заговор? Они оба теперь надо мной издеваются? Я начал вылезать из-за парты, что занимало у меня обычно некоторое время – из-за роста, но тут в кабинет влетел Одуван, на ходу поправляя пух. - Готовы? Короче, чо я там писал, не помню. В башке сидело только одно: скорей бы гребаный урок подошел к концу, чтобы я мог выволочь тебя в коридор и... За что ты сказал мне спасибо? И что я могу попробовать? Почему-то перед глазами предстала твоя попка – такой, какой я увидел ее, когда ты переодевался после душа. Беленькая, маленькая, круглая, а на пояснице ямочки... Ну вот, только стояка мне и не хватало. Прямо посреди гребаной олимпиады, в которой мне позарез надо пройти школьный тур, и текста о парниковом эффекте. Подберите заголовки к параграфам. Предлагаю заголовок: «У Мая горячо в штанах». С каким бы из этих утверждений согласился автор текста? «Май хочет Хаски во все дырки». В тексте автор НЕ объясняет: выберите нужный вариант из пяти возможных. Вариант номер шесть: «Как оттрахать Хаски и при этом обойтись без увечий». - Ваше время истекло, - объявила замогильным голосом Одуван. – Сдаем работы. Ты поднялся и пошел к ее столу со своим листочком. Я остался сидеть, пытаясь не пялиться на твои булки. Встану сейчас – точно спалюсь. Вернувшись к своей парте за сумкой, ты бросил на меня многозначительный взгляд и сказал вполголоса: - Я подожду в коридоре. Я понял, что выйду из класса последним.