Теплое сердце

План, казавшийся сонному мозгу абсолютно гениальным, чуть не похерился с самого начала – а все из-за Мартыхи. Разве я мог себе представить, что эта мелкая зараза будет рваться в школу, как урожденный ботан в пятом поколении?! Только когда я сунул ей под нос неопровержимое научное доказательство ее предсмертного состояния – градусник (конечно, заранее нагретый над чайником) – сестра сломалась и разразилась рыданиями. Секрет ее стремления к знаниям оказался прост. Он звался Морковкиным. Как оказалось, личная жизнь второклашки била ключом: как раз вчера незабвенный Морковкин дал отставку суке Фроловой и клятвенно обещал проводить с Мартышкой все перемены. Но тяжелая болезнь (возможно неизлечимая) встала на пути Мартыхиного овощного счастья. Жертва злой судьбы с безутешным ревом повалилась на кровать, заставив мамку оторвать от подушки всклокоченную голову: - Шо там у вас происходит? - Марта заболела, - объявил я. Мать не любила, когда я звал сестру Мартышкой. – Убивается, что школу придется пропустить. - Так пусть не пропускает, - невнятно донеслось со стороны дивана. - Мам, у нее температура тридцать девять! Я мерил только что. Какая нафиг школа?! В итоге семейный совет постановил Мартыху оставить дома на постельном режиме. Зареванная Джульетта порывалась втиснуться в школьную форму, которую мне пришлось спрятать от греха, а потом заявила, что, если надо, отправится на уроки в пижаме. Такой вариант развития событий меня совсем не устраивал – тем более, что мамка в ее теперешнем состоянии едва ли была способна уследить даже за кашей на плите. Пришлось убедить Мартышку в ее повышенной заразности и опасности для жизни незабвенного Морковина. А также пообещать передать овощу написанную дрожащей рукой и закапанную слезами записку. - Я тебе не почтальон! – Отнекивался я, чувствуя, что сегодня точно опоздаю на первый урок. – Могу в крайнем случае в ящик кинуть. Ну, этот, с долбанными сердечками. - На нашем этаже нету ящика! – Резонно напомнила о дискриминации по возрастному признаку Мартыха и выпустила на подушку новый водопад слез. – Отдай ему лично в руки. - Ладно! – Буркнул я, сунув несчастную бумажку в карман. Обязательно ее отдам. Ближайшей урне. - Не ладно! – Мелкая трубно сморкнулась. – Я как выздоровлю, у Тёмы спрошу. И если только он скажет, что ничего не получал... Уже Тёма, да? Я болезненно поморщился, вспомнив, как ходил одноглазым – без всякого косплея. - Хорошо-хорошо. Все я твоему Морковкину передам. «А если бабник овощной брать откажется, - добавил я про себя, наконец напяливая куртку, - я его эту писульку сначала заставлю наизусть выучить, а потом в жопу засуну - для верности!» В школе первым пунктом моего плана была разведка пожарной сигнализации. На нее я отправился после алгебры. Дымовые детекторы обнаружились на потолках всех школьных сортиров – ясно теперь, чего все на морозе пыхают. В коридорах тоже нашлось несколько штук. Классы я отмел сразу – там слишком легко спалиться. На литературе Гордей мучила нас тупым изложением, и я слился, как только сдали тетради – пошел на охоту на Морковкина. В башке у меня уже сложился образ рыжего дрыща с прозрачной до голубизны кожей и россыпями веснушек на носу. В действительности же овощ, пленивший Мартыхино сердце, оказался высоким для своего возраста темноволосым пареньком. Серые глаза с вызовом уставились на меня снизу вверх, а солидный басок процедил: - Ну я Морковкин. Чо надо? От щенячьей борзости я знал только одно средство. Секунда – и Тёмочка закачался в воздухе, удерживаемый за ворот форменного пиджака. Его смазливую мордашку покинула самоуверенность, сменные тапочки безуспешно лягали воздух. - Слушай сюда, обсос, - доверительно сообщил я, поворачиваясь к малолетнему Дон Жуану самым угрожающим своим профилем - подбитым. – Марта – моя сестра. Если ты ее хоть раз обидишь... – Я тряхнул пацана для лучшей усвояемости информации. – Одно ее слово – и тебя от стенки ложкой отскребать будут. Чайной. Свободной рукой я сунул Мартыхино послание в кармашек на пиджаке. - Внимательно прочти и запомни! После прочтения - уничтожь, – грозно прошипел я. - К-как? – Запинаясь, пролепетал Морковкин, хлопая на меня огромными глазищами, явно покорившими немало женских сердец. – Уничтожить к-как? - Съешь! – Я оскалил зубы и выпустил уже трещавший по швам ворот. Герой-любовник рухнул на пол, подскочил, как заяц, и стреканул по коридору, теряя тапки. На третьей перемене ты подошел ко мне сам. То ли почуял неладное. То ли решил, что я тебя намеренно избегаю. - Поздравляю. – Твои губы выглядели слегка припухшими, будто еще хранили следы вчерашних поцелуев. - С чем? – Удивился я. Ведь вроде еще ничего не успел сделать. - Ну как же. Ты прошел на городской тур олимпиады. Да, блин. Одуван объявила об этом на инглише с такой кислой мордой, что все молоко в радиусе десяти метров бы свернулось. - Так ты тоже прошел, - заметил я. – А вот Капитонову срезали. Ей, считай, повезло. А нам теперь тащись в эту гребаную гимназию через весь город – ну, ту, где следующий тур будет проходить. - А ты бы не хотел со мной потащиться? – Ты небрежно оперся о стенку, выставив бедро. Я едва удержался, чтобы не положить на него ладонь. - С тобой – да, - я понизил голос. – Но с нами будет еще стадо ослов и Бешеный Одуван в роли погонщика. - Бешеный Одуван? – Ты тряхнул челкой и слегка улыбнулся. – Это ты про англичанку? Бля! Таким макаром все скоро закончится кабинетом музыки и второй симфонией Баха... точнее, траха. А у меня на это помещение сегодня, к сожалению, совсем другие планы. Так что я постарался отвлечься от твоих губ, пальцев, снова теребящих ухо, бедер и прочих не менее притягательных частей тела и нудно трындел об олимпиаде, Валентине – на которого Капитонова и тебя успела подписать, с гитарой и песней – и своем предстоящем выступлении в качестве рупора любовной лирики. - И что будешь читать? – В твоих глазах открылось небо, пальцы дернули сережку. – Что-то из своего? Я, бля, тебе кто – Пушкин?! Или текстовой процессор? - Меня цензура в лице Гордея фиг пропустит. Вот, - я сунул руку в карман и выудил оттуда сложенный вчетверо листочек, который всучила мне еще на первом уроке Капитонова. – Худсовет постановил Есенина. Осталось только наизусть выучить эту мутотень. Ты развернул бумажку, и пушистая челка стремительно поползла кверху вместе с бровями: - Май, а ты уверен, что тебе именно это надо со сцены читать? - Я ж говорю, хуйня полная, - мрачно пожал я плечами. - Да не то, чтобы, - хихикнул ты, как-то странно глянув на меня. – Просто, по-моему, это слишком личное. К тому же, в прозе. – И ты показал мне расправленный листок. На мятой бумаге теснились слегка расплывшиеся, но аккуратные буквы: «Привет, Тёма. Я заболела и поэтому севодня ни приду. Если не будет тимпиратуры, встретимся завтра. Если захочешь мне что то перидать, скажи брату. Или звони. Мой номер...» - Блять! – Рявкнул я в голос, комкая в кулаке несчастную записку. – Это же... это... - Валентинка? – Ехидно подсказал ты. – Я думал, у нас только Капитонова по этажу летает. Хотя ты, похоже, порхаешь между этажами. - Лучше молчи, - тяжело выдохнул я, пытаясь представить себе масштаб возможных последствий. Вот это называется облажался так облажался. Значит, Морковкин теперь Есенина у нас будет учить, да? Вот сука, я даже не помню, что там за стих был! Хотя порнуху или про шлюх Гордей бы точно не предложила... А все Капитонова! Пристала со своим Валентином, как банный лист! - Что же ты стоишь? – Ты пихнул меня в плечо, отрывая от мрачных мыслей. – Тёма ждет. Я скрипнул зубами: - Тёма... уже дождался. А мне Катька нужна! Капитонову спас звонок. А потом мне стало не до нее – на следующую перемену был запланирован час Х. Дымовуху я решил устроить в туалете недалеко от учительской. Из-за нехватки времени на подготовку я не мог соорудить девайс, который бы дымил достаточно долго, сильно и без риска спалить всю школу. Пришлось довольствоваться подручными средствами и действовать быстро. Целлулоидные линейки, бумага, фольга, складной ножик – и за пару минут две «дымовые шашки» были готовы. Я специально сделал две – на случай, если одна потухнет раньше времени. В сортире, конечно, как обычно толкался разный народ, но меня это не смущало – навряд ли кто-то из зашедших поссать или обсудить важные дела обладал рентгеновским зрением, способным видеть через дверь моей кабинки. Я досидел почти до конца перемены – лучшее время будет прямо перед звонком. Сортир опустеет, но в учительской наверняка еще будет кто-то тусоваться – да хотя бы учителя младших классов, у которых как раз закончились уроки. Наконец все более ни менее стихло. Правда, в туалете еще телепался какой-то гуманоид с недержанием, но я все равно решил выходить. Думал, шугану его, если что. Открыл дверь кабинки, смотрю – знакомое лицо! Только чего это Тишичев делает на этаже средних классов? Тут в коридоре гогот, дверь нараспашку, между кафельными стенами аж эхо заскакало. Бехтеев, Тролль и Компот – уебки в полном составе. Я сразу понял, кто им нужен, но все равно - бля, вот не вовремя! - О, пидорас! – Заорали эти одноклеточные, пока бедный Тишка пытался слиться с подоконником, в том числе и по цвету. – А чо это ты делаешь в мужском туалете? Тебе к девочкам надо! Дорогу показать? В Тишке, за прошедшие дни уже освоившим все женские тубзики и хлебнувшем водицы из большинства унитазов, проснулся инстинкт загнанного в угол животного. Оскалив мелкие зубы и сжав кулачки, он заметался между раковинами и стеной, выкрикивая срывающимся на визг голосом: - Отстаньте от меня! Не трожьте! Убью! Звучало это так же жалко, как и выглядело, и у быков вызвало только рыгающий смех. Мне было глубоко пофиг на Тишичева с его пиздостраданиями, а на Бека с Троллем – после того, как они оставили тебя в покое – тем более. Но они мне мешали. И Тишка, истерящий и пытающийся расцарапать ряшку Троллю, - тоже. - Эй, Бехтеев, - окликнул я. – Ты сексуально смотришься со стволом во рту. Только что сортир звенел от ржача и воплей, а тут в нем воцарилась странная тишина. Такая полная, что стало слышно, как журчит рядом протекающий бачок. Тишичев пялился на меня блестящими от слез глазами, болтаясь между Троллем и Компотом, - пялился с тем же потрясенным неверием, с каким смотрят на человека, вскочившего на парапет моста над бурной рекой. Бек медленно повернулся ко мне, как будто только что осознал мое присутствие. По его взгляду я сразу понял, что уже выиграл этот раунд, несмотря на морду кирпичом и ледяной холод вопроса: - Чо ты там вякнул, Новый? - Мой друг скучает по тебе, - сообщил я, вытащил ножик из кармана и принялся вычищать застрявшую под ногтями пластиковую крошку. – Может, организовать вам новую встречу? Тролль с Беком переглянулись. Ничего не понимающий Компот переводил косоватые глаза со своих дружбанов на меня и обратно. - Чо тебе надо? – Мрачно осведомился Бехтеев, не сводя настороженного взгляда с ножа. - Валите отсюда, - коротко велел я. Они развернулись и потрусили к выходу, как побитые псы, поджав хвосты между ног. Охуевший Компот несколько мгновений стоял, отвалив челюсть и сжимая Тишку, за что схватил, пока этот дрыщ не извернулся и не заехал притеснителю коленом по яйцам. Парень взвыл, сложившись пополам. Мне надоело это представление, так что я слегка помог ему покинуть помещение – пинком под откляченный зад. - Новый, - всхлипнул Тишка, шалея от собственной дерзости. – С-спасибо! Я уставился на него, не спеша убирать нож. - Чо выпучился? Тебе отдельное приглашение нужно? Воткнул чмырь не сразу, но наконец кивнул и просквозил к двери. Я дал им всем минуту, чтобы убраться подальше. Дольше ждать было нельзя – загремел звонок, так громко, будто его провели прямо в один из толчков. Я быстро подпалил обе дымовухи, одну сунул в кабинку, а вторую поднес прямо к «блюдцу» сигнализации – чтоб уже верняк. Повалило из рулетика сразу и густо, я задержал дыхание – вонь от тлеющего целлулоида шла апокалиптическая. Сирена проснулась внезапно и завизжала, как резаная. Я тут же сунул дымовуху на батарею под подоконником, чтоб повозились, искавши, и рванул из туалета.