Полюбить Зло

      Переливы лучей полуденного солнца словно пытались вплестись в забавного оттенка блонд волос маленького мальчика. Ветер раздувал его любимую рубашку, пока щекастый ребенок с веселой улыбкой бежал по своему любимому полю. Сапфировые камни глаз сияли тысячью огнями, смотря то в одну сторону, то в другую.       Ему казалось, что не существует счастливее человека, чем он.       Ведь он так любил все это: свое королевство с прекрасными трудолюбивыми людьми, умеющими выживать даже в самых ужасающе холодных зимах и всеми сердцами любящими летнее солнце; душа маленького ребенка не могла не любить земли с богатой природой, которую он всегда считал своим лучшим другом. Природа — кормилица всего королевства, ее надо почитать, уважать и поклоняться. Дорожил он и своим редким даром.       Поговаривали, что природа одаривает им только избранных, только тех, с кем хочет иметь сильнейшую и нерушимую связь, истинных своих детей с добрым и сильным духом.       Иван остановился на середине широкой поляны. Ветерок раздувал его густую шевелюру, и мальчик смеялся, пытаясь убрать ее с глаз. Открыв свои великолепные темно-синие глаза, он кинул недоуменный взгляд на поляну. Та была сплошь покрыта густой зеленой травой, но ни одного разноцветного пятнышка, ни одного бутона на глаза так и не попалось. Иван расстроился, ведь на этой поляне всегда сияли огоньки самых разных цветов.       На кончиках пальцев всколыхнулась магия. Иван присел и коснулся пальцем земли. Его глаза засияли, а из сердца полился поток магии, направляясь по рукам прямо в почву.       — Цвети, пожалуйста, — прошептал он вежливо, будто обращался к живому существу.       И зашелестела трава, заклокотала земля, и из-под грунта начали высовываться новые стебельки с яркими бутонами на верхушках. И словно по какому-то приказу бутоны разом открылись, а поляна в одно мгновение засияла новыми красками на радость маленькому дитю природы.       Будто по щелчку пальцев вокруг все застрекотало, зажужжало и захлопало маленькими крылышками. Иван счастливо засмеялся, когда над ним закружились бабочки.       «Наверное, им показалось, что я тоже цветочек» — хихикнул Иван и присел на землю.       Маленькие бабочки не спешили улетать и опустились на маленького принца.       Иван прикрыл глаза, вслушиваясь в песнь природы, и снова подумал о том, что он самый счастливый человек во всех королевствах.

***

      — И ты действительно считаешь, что все тебя так любят, маленький принц, как ты сам любишь их?       Ивану никогда не нравилась эта комната матери, всегда сквозившая до последней бумажки и склянки волшебством, а в последние дни до ее смерти — отчаянием.       Да, его дорогая мать тоже была колдуньей, и ее любимому сыну при рождении тоже достался небольшой кусочек дара, и она начала учить его простейшей магии практически с самого младенчества. Казалось, что всего за несколько лет мать вложила в Ивана столько любви, сколько не могут дать многие люди своим детям за несколько десятков.       А потом она покинула его, отдав уже всю свою магию любимому ребенку. А Иван много плакал, не хотел, чтобы мама его бросала.       «Пока ты помнишь о моей любви, пока любишь сам, я не покину тебя».       Иван дорожил своим магическим даром, и, естественно, после смерти матери он не собирался бросать занятия. Но все магические атрибуты и книги были в потайной комнате. Он боялся эту комнату не из-за плохого и неприятного запаха лекарственных и волшебных трав и различных зелий, не из-за странных склянок зачастую с непонятным содержимым; один только блеск начищенной зеркальной поверхности в увесистой золотой раме с завораживающими рисунками заставлял Ивана съеживаться в манехонький комочек от страха.       Маленькому принцу всегда казалось, что зеркало нашептывало его маме плохие вещи — возможно даже проклятья, — из-за чего эта невероятной красоты женщина начала увядать все сильнее и сильнее с каждым днем.       Однако Иван не понимал, что привело его в эту обитель колдовства. Ему показалось, что голос мамы донесся из этой комнаты, — словно она позвала его, — а ведь он так хотел еще раз его услышать.       И только принц переступил порог, как с ним заговорил голос. Не мамин, нет. Голос, что был не из этого мира. Иван узнал этот шепот.       — Знаешь, страх всегда живет в сердцах тех, кто видит перед собой нечто сильнее и могущественнее себя, — говорило оно ласково, но строго. С таким тоном всегда начинала поучать чему-либо мать Ивана.       Маленький принц лишь непонимающе глядел на свое отражение в зеркале, опасливо высунув лицо из-за угла высокого шкафа.       — За твою силу они тебя и ненавидят, — томно продолжало зеркало. — Как ненавидела и твоя мать.       — Неправда, — обиженно прошептали надутые детские губки.       — Мерзкий ребенок! — взревело зеркало голосом матери, и вместо отражения Ивана показалась прекрасная женщина. Только на месте привычной ласковой улыбки на губах был поистине звериный оскал, а в глазах огненными всполохами трещал гневный огонь. — Не может быть такого, чтоб это мерзкое отродье было прекраснее и сильнее меня!       Вокруг женщины заполыхала ярко-красная магия, и полопались многие стоящие рядом с женщиной бутыльки, зашелестели и залетали по комнате пергаменты и книги.       Губы Ивана задрожали, а по щеками побежали слезы — он никогда не видел свою маму такой… Такой страшной ведьмой…       — А ведь так думала не только она.       Картина в зеркале сменилась: вместо женщины, которая и впрямь походила больше на злую колдунью, а не на великодушную королеву небесной красоты и тем более любящую мать, показались служанки, которых Иван узнал сразу, — его нянечки.       Милые женщины-пампушки о чем-то шептались, хмуря прелестные бровки.       — Довел сынок ее до могилы…       — И нас доведет! Вот увидите, всех нас здесь положит трупами!       — Прокляты они, королевичи. Не к добру такие чары.       Маленький принц не понимал, почему вдруг эти добрейшие женщины решили, что Иван может как-то причинить им боль, он ведь никогда-никогда бы так не сделал. Он же их так любил. За что они называют его проклятым? Ведь его силы — дары природы.       Иван разревелся от непонимания и растерянности.       — Не плачь, дитя, — прошелестело зеркало опять своим голосом.       Из гладкой поверхности зеркала вырвался небольшой клубок дыма. Этот туман корявой когтистой рукой подплыл к милому детскому, но раскрасневшемуся от горестных слез личику, поглаживая по щекам.       — Не стоит лить слез. Давай я помогу тебе. Зачем тебе эти ненавистники? Только я смогу рассказать и показать всю правду.       Иван посмотрел на зеркало, в котором появилось лицо — безликая и неэмоциональная маска. Принц испугался ее, но затем вспомнил ожесточенное и гневное лицо матери, и в голове проскользнула совсем недетская мысль о том, что лучше смотреть на маску и не видеть в ней ничего, чем терпеть лицемерие на лицах реальных людей.       — Давай вместе учить тебя магии и делать так, чтобы твои обидчики больше никогда не могли делать тебе больно? Я дам тебе такую силу, о которой ты и не мечтал. Но взамен ты должен будешь разговаривать со мной — никто не любит одиночество, в том числе и я.       — Хорошо, — всхлипнул мальчик, однако слезы больше не катились градом по румяным щекам, исчезло испуганное детское выражение лица, пустив на смену серьезность.       Дым в виде дряхлой руки с когтями проскользнул в горло ребенка, просачиваясь до самых легких. Иван начал задыхаться, а из глаз снова брызнули бусинки слез. Его подкинуло в воздух, и в отражении зеркала он видел, как сияет его грудь сначала ярко-синим, а затем магия внутри него каплями начала становиться лиловым. Волосы его словно покрылись инеем, а в некогда ярко-синие сапфиры словно добавили красной краски, превращая их в бездонные и безжизненные аметисты.       И затем в глазах наступила тьма…       Очнулся Иван совсем скоро, и с ним было что-то не так. Почувствовалась какая-то пустота внутри, которую тут же заполонила волной ужасающе огромная энергия. Магия. Он взглянул на себя в зеркало, но не поддался в бегство от своего ожесточенного и колкого взгляда. Напротив — принц чувствовал себя как никогда сильным и живым.       Так он забыл о том, что был любим. Так он забыл, что любил. Больше не было в его голове слова «любовь».       Обмануть маленького ребенка так легко, не правда ли?

***

Шум и гам были в зале суда. Даже самый тихий шепот отражался от высоких потолков и бил по барабанным перепонкам уставшего от бессонных ночей Ивана, который только сейчас смог вздремнуть, но от странных то ли снов, то ли видений чувствовал себя намного хуже. Брагинский скривился, когда кто-то из женщин сначала вскрикнул, а затем послышался смех.       Иван, наверное, сейчас выглядел просто ужасно: в мятом платье, гнездом на голове, с огромными синяками под глазами, что были очень хорошо видны на бледном лице, а сами глаза очень потускнели и казались безжизненными, выпячиваясь из глазниц.       Он слегка привалился спиной к прутьям высокой клетки, потому как стоять не хватало сил — хоть бы стульчик кто предложил. Сзади нее помпезно возвышался широкой стеной пока что пустой трибунал с флагом четырех королевств и двумя резными стульями с высокими спинками для судей.       Королевство… Иван знал, что с ним все будет в порядке. Быть может, люди, наконец, заживут спокойно и смогут когда-нибудь простить своего нерадивого короля за глупость, что он совершил. Тем более что народ уже давно не хотел жить под надзором такого правителя.       Нечто, творящееся на трибуне присяжных, выводило Ивана из себя. И где короли только нашли этот зоопарк? Благо, они еще пить не начали. Ах, нет, вот и фляга пошла по рядам. Прелестно. Светлые умы государств. Хотя ладно, разницы нет, кто будет решать судьбу Брагинского, приговор уже и так известен, а суд — показуха.       На скамье обвинения была тишина. Томас сидел удавом, однако его глаза пылали праведной яростью, прожигая в Иване дыру. Артур выглядел слишком задумчивым и постоянно косился на нервного Альфреда. Джонс же пытался поймать взгляд Ивана, а тот же всеми силами старался не смотреть на Ала, иначе его ноги бы просто подкосились, а слезы снова бы потекли по щекам. Такого позора Иван бы просто не вытерпел. Ни за что на свете он не позволил бы себе унижаться перед стадом зверья и их пастухами.       Вдруг гомон прекратился. С двух сторон от трибунала из-за тяжелых дверей появились короли Запада и Востока. Они прошли за трибунал и тяжело опустились на стулья, со скрипом пододвигая их ближе к столу.       Франциск выглядел слишком помятым и внимательно, словно не веря в происходящий театр абсурда, смотрел на Ивана. Ван Яо же поджимал свои тонкие губы, расстроенно глядя на Брагинского. Они оба уважали бывшего короля Севера и очень хотели помочь ему, но у них просто не было выбора. Закон есть закон. Нарушишь — получишь по заслугам.       — Мы начинаем, — как-то жалобно произнес Франциск и прочистил горло; зал ответил ему полной тишиной. — Ваше Высочество, Артур Керкленд, прошу вас, пройдите к трибуналу. Артур вздохнул и поднялся с места, пройдя к нужному месту. Он остановился прямо напротив клетки совершенно незаинтересованного ни в чем Ивана. Брагинский вдруг вспомнил, как было приятно находиться за трибуной судей: смотришь сверху вниз на всяческий сброд как древний бог со своего трона. Иван даже представить себе не мог, какие ужасные ощущения складываются здесь, внизу. Благо сейчас все внимание перешло на Артура.       — Клянитесь говорить правду, — твердо сказал Ван Яо.       — Клянусь, — сказал он, глядя прямо в мутные глаза Ивана.       — Почему этот человек похитил Вас?       — Он не похищал. Я сам к нему сбежал, — уверенно сказал Артур, не отрывая взгляда от Брагинского, который будто вернулся из астрала. Керкленд лишь надеялся, что Ивана в таком убитом состоянии не подведет выдержка, и он случайно не выдаст Артура.       Присяжные начали шушукаться, переглядываясь друг на друга, что сделали и Франциск с Ваном. До Томаса же не сразу дошло то, что сказал его сын, а когда он понял, то закричал:       — Ты с ума сошел, Артур! Эта тварь тебя похитила и пыталась убить!       — Тише, Ваше Величество, иначе нам придется вывести Вас из зала суда, — строго сказал король Запада. — Почему же ты сбежал к нему?       — Я не хотел выходить замуж за Альфреда, не хотел больше терпеть своего отца, вот и сбежал к Ивану учиться магии, — все также уверенно продолжал принц. Он чувствовал, как вспотели ладони, а по спине скатилась холодная капля пота, или, быть может, это страх дышал ему в спину, но Артур старался не показывать своих эмоций. И судя по тому, что Альфред сидел спокойно, у него выходило неплохо. Однако его слишком сильно угнетали эти взгляды сверху — будто он мелкая бабочка под лупой ребенка, и ему вот-вот поотрывают крылышки. Но все же Артура слишком сложно сломить. Он должен был пойти на это, ради друга и ради своего будущего. Томас словно не верил в происходящее и ошалело уставился на Альфреда, надеясь на то, что хоть он разъяснит всю ситуацию. Но тот перестал дергаться в нервном припадке и застыл, словно в камень превратился.       Однако в голове у Альфреда вертелись, как шестерёнки в большом механизме, тысяча мыслей. Он глядел на Артура, и ему стало жутко стыдно. Его друг сейчас сильно рискует, чтобы спасти Ивана, а он, Джонс, просто сидит на скамейке как последний трус.       — Не смей высовываться!       — Но это я должен защитить Ивана!       — Я все улажу. Станет только хуже, если еще и ты станешь причастен.       Нет, так не пойдет. Ивана уже вряд ли казнят, но Артур явно напрашивается на серьезное наказание. Его смелость не должна так окупиться.       — Но как же ты сбежал из замка, полного стражников и охраны, особенно в королевском крыле? — Бонфуа явно перестал понимать суть происходящего. Они с Ваном Яо совершенно запутались, ведь это совсем не та версия, что они слышали от Томаса. Только Артур собирался продолжить, но его перебили.       — Я ему помог, — к счастью Альфреда, его голос не дрожал, да и мысли в голове будто разом встали на место. — Мы вместе все продумали.       — Мистер Джонс, расскажите подробнее, — Ван Яо пригласил Альфреда встать рядом с Артуром.       — Я на Королевском Совете рассказывал про то, как был у Артура в ту ночь, и что мы должны были играть в карты. На самом деле, мы давно готовились к этому. Лошадь с вечера была готова, и она ждала в королевском саду, куда выходят окна из комнаты Артура. А вышел я из комнаты тогда, чтобы отвлечь стражу, обычно делавшая обход в это время, от странного топота, что должен был послышаться из покоев. И собственно, мне следовало затем вернуться назад, чтобы никто ничего не заподозрил. Альфред чувствовал, как злиться Артур, и удерживало Керкленда от убийства только куча людей, находящихся в этом помещении. В зале стало очень шумно, присяжные даже не пытались уже говорить шепотом, а Франциск и Ван Яо начали о чем-то переговариваться между собой.       — Погеройствовать решил, идиот? — прошипел Артур сквозь зубы.       — Не позволю тебе одному получать, — усмехнулся Джонс.       И все-таки Артур и Альфред не могли поверить в то, что их сумасшедший на первый взгляд план сработал. Они наслаждали плодами своих трудов в виде совершенно растерявшихся присяжных и судей. Осталось только подождать, пока судьи огласят снятие обвинений с Ивана, а дальше они со всем разберутся уже вместе. Послышался тихий смех, который перешел в откровенный хохот. В зале снова воцарилась тишина, и только Иван не мог перестать смеяться. Альфред и Артур как по щелчку замерли, а с их лиц мгновенно сошла вся краска, оставив бледные полотна с огромными от страха глазами, в которых заметалась паника.       — Истинные короли. Врут в зале суда, несмотря на клятву, — новый порыв смеха. Брагинский понимал, что роет себе могилу, как и этим двум. Но Ивана так достал весь этот затянувшийся суд, так надоели эти две пары преданных глаз, так бесила эта чертова клетка…       — Хватит, Иван, не пытайся нас прикрыть, — твердо сказал Артур, внезапно даже для самого себя взявший себя в руки.       — Больно надо. Ваша честь, вам не кажется, что стоит выпроводить юных принцев из зала, дабы избежать всей неправды, что эти двое здесь пытаются вам всучить? — Брагинский, по-прежнему хихикая, повернулся к судьям (благо выдержки хватило хоть на то, чтобы вновь не захохотать, потому что подобные выражения лиц, что были у судей в данный момент, были просто неописуемы).       — Ваша честь, а не кажется ли вам, что Его Величество Ивана уже давно нужно выпустить из клетки? — свирепо отозвался Альфред.       — Довольно! — в один голос вскрикнули судьи. Они переглянулись и во взглядах друг друга заметили свои же эмоции: этот бардак им надоел, и пора бы удалиться на обсуждение.       — Королевский суд и присяжные уходят на обсуждение, — строго произнес король Запада, и они вместе с королем Востока встали, заходя в те же двери, откуда зашли в начале суда. За ними вышла, толкаясь в дверях, и толпа присяжных.       Иван уже успел заскучать, когда зал суда вновь вошли сначала присяжные, а затем судьи.       — Мы долго говорили. Некоторые даже спорили и ругались, однако мы с королем Запада выслушали мнения всех присяжных и сделали выводы. Так как версии обвиняемого, потерпевшего и главного свидетеля разнятся, а мы не можем понять, кто же из вас всех лжет, то мы решили следующее: Иван Брагинский, вы отправитесь в заточение в своем замке пожизненно, а обеспечит вам это магия вашего же ученика.       — Что за бред?! — закричал Иван, но его жестом остановил Франциск.       — Мы также приняли во внимание и вашу выходку, юные принцы. Безнаказанными все же вы не сможете остаться. И наказание вам под нашим строгим надзором придумает король Юга.       Томас мгновенно оживился. По его лицу было несложно определить, что он растерян и ему нужно время на то, чтоб все переварить еще, а желательно и не один раз. Но со своим сыном он уж определенно разберется.       — Иван, вы имеете право на последнее желание, исключая отмены вердикта и наказания, — выдохнул король Востока. Он очень надеялся, что Иван придумает, как избежать полной меры своего наказания.       Брагинский усмехнулся. Естественно, он не забыл про последнее желание — оно давно уже было придумано.       — Одно солнце и одну луну наедине с принцем Альфредом.

***

      Иван гордо восседал на нежно-кремовом диване. Его черное платье, к слову, совершенно новое и безумно роскошное, резко контрастировало со светлыми тонами предоставленной королем Запада комнаты.       Брагинский аккуратно пригладил рюшу платья рукой в любимой кружевной перчатке и ухмыльнулся, вспомнив, с каким трудом выбил себе горячую ванну и этот шикарный наряд у Франциска. Естественно, надавив на жалость и на самое слабое место Бонфуа — страсть к прекрасному, — Иван получил нужное и желаемое к этой встрече. Однако Франциск за это сам решил подобрать и подготовить комнату, и когда Брагинский зашел в комнату, то тут же скуксился от хлынувшего потока света закатного солнца, но, осмотрев затем себя в зеркале решил, что за всю эту красоту стоило заплатить подобным.       Все шло даже лучше, чем он ожидал. Да, Иван понимал, что в зале суда он невероятно сильно сглупил — и это стоило ему свободы, но хотя бы не головы. А с другой стороны, он ясно осознавал, что повинен в своих деяниях и должен быть наказан. И все же не понимал, почему вдруг те двое решили заступиться за него: один был похищен им и чуть не стал жертвой, а другой — сначала предал, и затем внезапно почувствовал себя бравым рыцарем и защитил его, Ивана.       От кучи противоречий голова шла кругом, но сейчас Брагинский наконец-то выяснит все из первых уст.       Дверь в комнату приоткрылась, и Иван встретился с неуверенным взглядом голубых глаз из-под светлой челки. Альфред вошел в комнату и, как нашкодившее дитя, встал возле нее, опустив взгляд. Брагинский не сдержал усмешки, и только он решил начать разговор, как Джонс вдруг выпрямился, горделиво, чеканя шаг, прошел вглубь комнаты и сел на другой край дивана.       Король отметил для себя, что Джонс выглядел просто великолепно: вышел из-под иголочки Бонфуа, как-никак.       — Я не предавал тебя, — начал он, подняв на Ивана уверенный взгляд. И что уж скрывать, Брагинскому очень нравился такой вот Альфред. — Никогда бы так не поступил. Я просто хотел найти Артура.       Немало удивленный такому стечению обстоятельств и поведению принца Брагинский смотрел на него внимательно, не отрываясь, и решил не перебивать.       — Я предполагал, что Артур у тебя. Не знал, для каких целей — он так мне и не сказал, кстати, об этом. И я стал действовать самостоятельно, чтоб решить все мирным путем. Но не подозревал, что… — Джонс скользнул взглядом по длинной шее и открытым линиям ключиц, по тонкой талии, которая была такой от природы, и не было необходимости в том, чтобы затягивать ее тугим корсетом; по ровным пальцам — Альфред до сих пор не понимал, зачем прятать такую красоту пусть даже в полупрозрачные перчатки. — Не подозревал, что любовь — такое невыносимо поглощающее чувство. Не знал, что в эти прекрасные глаза можно смотреть бесконечно, даже если я погибну в них, и не думал, что буду постоянно подавлять в себе желание сминать твои губы в поцелуе.       Брагинский и подумать не мог, что его сердце может стучать в таком быстром темпе, а лицо — багроветь с невероятной силой. От чего-то он верил Альфреду. Искренность этого человека до глубины души поражала его до сих пор, и Иван понимал, что больше не может сопротивляться и своей тяге к этому человеку.       Джонс ждал хоть какой-нибудь реакции от застывшего Ивана. Какого же было его удивление, когда на желанные губы легла усмешка — нет, не та жестокая и презрительная, а азартная и теплая, — а эти потрясающие глаза блеснули игривостью.       — Это Ваш кинжал, принц Джонс, или Вы просто так соскучились по мне?       Брагинский искренне, но тихонько рассмеялся, когда буквально за несколько секунд лицо Джонса покраснело на столько, что тот прекрасно стал вписываться в палитру цветов заката, а на коленях юного принца вмиг оказалась большая подушка, прикрывая «кинжал».       — Бросьте, Альфред. Если соскучились, то так и скажите.       Под удивленным взглядом Иван проплыл к Альфреду, откинул лежащую на нем подушку и нагло уселся к нему на колени, подобрав платье. Они соприкоснулись носами и одновременно потянулись губами навстречу. Неизвестно, сколько длился этот долгожданный для обоих поцелуй, но, казалось, они оба готовы были продолжать его всю чертову вечность, лишь бы любимые губы ласкали в страстном поцелуе.       Джонс резво вскочил и, держа Ивана на весу, повалился вместе с ним на стоявшую по близости кровать. Воздух в груди уже был на исходе, но, а желание только усиливалось. Брагинский разорвал поцелуй, приложив к искусанным губам принца кончики своих пальцев. Они встретились взглядами, затуманенными, горящими, и, тяжело дыша, прислонились лбами — в жесте доверия и искренности.       Иван приложил немало усилий, чтоб (внезапно для Джонса) оказаться сверху. Брагинский уселся Альфреду прямо на грудь, расставив колени по бокам от лица с удивленным выражением и явным предвкушением. Он взял чужие руки в свои и направил их прямиком на молнию от платья, а сам, приподнявшись, начал расстегивать нежно-голубой камзол с золотыми застежками. Небольшой золотой медальон, болтающийся на шее Ивана, немного мешал, но Брагинский закинул его кулоном за спину.       Еле как освободив Ивана от платья и при этом снова жалуясь на огромное количество ненужной ткани, принц только и успел сбросить с себя камзол, как его вновь поймали и увлекли в жаркий поцелуй. Брагинскому было тяжело сидеть, согнувшись пополам, но ему очень нравилось, как сильные руки нежно водят по его бедрам в попытке стянуть кружевные чулочки — еще один любимый элемент антуража короля.       Альфред, которого невероятно раздражало премерзкое трение возбуждённого естества о грубую кожу собственных брюк, крепко сжал пухлые ягодицы. Брагинский недовольно выдохнул ему в губы.       — Можно я сниму их с тебя? — практически зарычал Джонс, пальцами оттягивая резинки на чулках Брагинского, и с удовольствием слушая, словно самую чарующую музыку, как резинки ударяются о гладкую, мягкую кожу.       — Нет, — жестко отрезал Иван и затем хищно улыбнулся. — Они тебе тоже нравятся.       Он встал на ноги прямо над лицом принца, скинул сначала перчатки, бросив их куда-то на пол, и снял нижнее белье, что мгновенно упало на вздернутый нос принца. Брагинский захихикал и вынырнул из него, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, по-прежнему стоя над лицом Альфреда. Тот, раскрасневшийся от подобного разврата, аккуратно сложил белье на соседнюю подушку. Ивану настолько польстил этот пылающий и наглый взгляд Джонса, направленный на него. Король, даже не спросив разрешение — будет он еще спрашивать, ха! — присел чуть ниже подбородка Джонса.       Дрожь пробрала Брагинского, когда его ягодицы с силой сжали, а по промежности прошелся кончик чужого языка. Иван гортанно застонал, почувствовав укус на одной половинке, вслед за которым последовал смачный поцелуй, явно оставивший огромный засос.       Кончиками пальцев Иван надавил на крупный бугорок, возвышающийся в штанах принца, и почувствовал учащённое, сбившееся дыхание между двумя половинками.       — Значит, не кинжал, — хихикнул Иван. — Почему-то я совершенно не расстроен.       Он мигом справился со шнуровкой на штанах Альфреда и аж прикусил от предвкушения губу, когда высвободил окрепшую плоть принца.       — Чего ждете, Ваше Высочество? Приступайте, — под гортанный рык Иван сжал у основания члена руку, с силой проводя ее по стволу к головке. — Я еще недостаточно возбужден. Покажите, как сильно соскучились.       Брагинский резко выдохнул, когда горячий, юркий язык прошелся по вмиг сжавшемуся колечку мышц. Он и сам решил не медлить, губами скользнув по влажной от смазки головке. Это не было неприятно, как он думал до сего момента. Но больше ему нравилось, с каким остервенением возбужденный Джонс ласкает его.       Иван вобрал в рот головку, лаская при этом языком уретру, как вдруг Альфред приподнял свой таз, явно намекая на большее. Брагинский не сдержал ухмылки, но она тотчас пропала с его лица. Король застонал, почувствовав в себе напористый палец, смоченный наскоро слюной, что заскользил меж тугих стенок. Альфред, совершенно не стесняясь, продолжал оставлять смачные засосы на мягких булочках и при этом активно разрабатывал слишком тесный проход.       Руки Джонса, сжатые с огромной и неконтролируемой силой на чужих потрясающих бедрах, дрожали, а сам он не стеснялся гортанно стонать, когда Иван заглатывал возбужденную плоть — с каждым разом все глубже и глубже чувствительная головка проскальзывала меж горячих стенок глотки Брагинского, который, казалось, вошел во вкус, терпко и ласково следуя языком по узорам вздутых венок.       Когда Джонс ввел второй палец, Иван сорвался.       — К черту! — взревел он.       От желания разрывало все нутро, и терпение у обоих было уже на исходе.       Брагинский не позволил уложить себя на лопатки и, вновь развернувшись к Альфреду лицом, уселся сверху. Поддерживаемый за талию руками Джонса, Иван начал вводить себя его член. Он чувствовал неприятную боль, но надо отдать должное принцу — тот неплохо успел его разработать. Сильнейшее желание единения с Альфредом перевесило противные ощущения боли. И только он со вздохом опустился до упора на чужую плоть, как его стиснули в крепких объятиях, прижимая к пышущему жаром мускулистому телу.       Иван положил голову на крепкое плечо Джонса, позволяя себе на секунду забыться; насладиться чувством наполненности, что никак не ослабляло тугой комок возбуждения и желания, а наоборот, раззадоривало его; вслушаться, как бьются в унисон их сердца; вдохнуть его запах, такой приятный, ненавязчивый и совсем родной; почувствовать его руки, слегка грубоватые, с порой неконтролируемыми движениями и силой, но сейчас старающиеся гладить мягко, ласково, почти невесомо; коснуться собственными ладонями раскаленного, с выступающими мышцами тела.       Альфред оставлял на чужой шее легкие поцелуи. У него волосы на загривке вставали дыбом от прикосновений там Ивана. Сильнейшие чувства распирали его душу, словно его сердце находилось в совсем крошечной клетке, но все равно не могло сломать ее тонкие прутья. Заветные слова стояли комом в горле, но он боялся их произнести вслух. Нет, не так. Он боялся ответа на них. Джонс думал о всевозможных вариантах развития событий после душераздирающего признания, и, по неизвестной причине, ему казалось, что в каждом из них, его сердце окажется разбито.       Не в силах больше трястись мелкой дрожью от терзающего желания, Иван первый завлек Джонса в долгий поцелуй. Брагинский начал медленно двигаться на его члене, при этом слегка зажмуриваясь и прикусывая горячие губы Альфреда, получая не менее страстный ответ. Иван постепенно наращивал темп, а затем его снижал, и не только потому, что хотел подразнить Джонса, но и от того, что подуставал, поэтому принцу в эти моменты приходилось самому двигаться в нем.       Дыхание обоих уже стало тяжелым. Утопать в поцелуях казалось невыносимым, потому что с каждым толчком воздух вышибало из тел. Иван не стеснялся стонать во весь голос, громко, с выкриком имени Джонса, когда плоть оного проходилась по простате. Альфред дрочил его член и вместе с тем оставлял ярко-красные засосы на некогда бледной шее, продолжая все еще со стонами двигаться в Брагинском.       В один миг Иван сильно сжал его плоть, кончив в руку Джонса. Он откинулся на спину, увлекая за собой Альфреда, призывая того к продолжению.       — Я так тебя люблю, — прошептал Альфред ему в губы. — До безумия люблю.       Брагинский, с мутными глазами от полученного удовольствия, внимательно взглянул на него. Иван пытался, правда пытался найти хоть какую-нибудь крупицу подвоха в чужих застеленных пеленой всеобъемлющего обожания и влюбленности глазах, но не смог. Он сам не понял, когда успел произнести:       — Я тоже тебя люблю, — Иван взял в свои ладони пунцовое влажное лицо возлюбленного и буквально на долю секунды прикоснулся к искусанным губам.       Затем он закинул Джонсу на талию ноги, хлопнув по ягодице пяткой, и не только сладострастные стоны зазвучали в стенах комнаты.       «Люблю» звенело громко, выкрикивалось яростно обоими, а особенно когда Джонс, наконец, кончил.       Альфред уснул очень быстро, поэтому Ивану даже не пришлось долго ждать.       Хоть секс это и прекрасно, но утомляет до ужаса. Однако Брагинскому было не до отдыха.       Расположившийся на плече у Джонса он слегка приподнял голову, чтоб убедиться в крепком сне принца. Ресницы парня подрагивали, а сам он негромко похрапывал, приоткрыв рот.       Иван аккуратно просунул руку под подушку и выудил запрятанный там заранее маленький бутылек — тот самый, что ему принесли его слуги; наверное, единственное, что осталось от его тайной комнаты. Последний шанс и путь к свободе.       Легкий, обманчиво приятный запах повеял из приоткрытой бутылочки.       Это зелье было тяжело сделать, но у него, в конце концов, получилось. Половина — жертве, другая — ему, скрепить поцелуем — вот и вся формула перемещения душ из одного тела в другое. Лишь немного влить Альфреду в рот, и Брагинский будет с новой жизнью на свободе.       Король поднес бутылек к припухшим от бесконечных поцелуев этим вечером губам Джонса, но зелье отчего-то никак не хотело выливаться…       Нет, не зелье не хотело выливаться. Иван просто не мог отпустить большой палец с отверстия колбы. Особенно, когда горячая рука крепко прижала Брагинского к не менее разгоряченному телу, а на уголках губ Альфреда практически незаметно и всего лишь на один миг расцвела легкая улыбка.       «Люблю, люблю, люблю», — звучало в голове Ивана голосом Альфреда.       «До безумия люблю», — губы Брагинского задрожали, а рука словно сама по себе поднесла к своему рту зелье, и оно жуткой горечью осознания, кислым привкусом потерянной надежды и сладостью приобретенной любви влилось в горло — три глотка, и пути назад больше не было.       — Я тоже тебя люблю, — и шепот, перешедший внезапно в громкие рыдания, разбудил Джонса.       — Радость моя, что случилось?! — перепуганный не на шутку Альфред начал вытирать обрушившийся град слез с лица возлюбленного.       — Я тоже люблю тебя! — Брагинский буквально бросился в объятья и стал безостановочно рыдать, прижимаясь к телу Альфреда, хватаясь за него, как утопающий за соломинку, ну, а тот лишь крепче обнял и начал нашептывать слова искренней любви.       Джонс недолго успокаивал короля — тот уснул совсем скоро, слегка шмыгая носом и по-прежнему кутаясь в объятьях Альфреда.       — Я не оставлю тебя одного, Иван, обещаю, — прошептал Джонс, поцеловав в чуть кудрявую светлую макушку и укрывая Брагинского вместе с собой. — Ни за что на свете…       Альфред отбросил в сторону выкатившийся из-под вздернутого одеяла пустой бутылек, пытаясь не думать о том, что там могло быть. Но раз он жив, а Иван до сих пор не сбежал, значит, все обошлось, и тот внезапный порыв к признанию в любви был как никогда искренним.

***

      Слезы наворачивались на глаза Ивана, глядевшего на свой разрушенный замок. От дуновения несильного ветра с рассыпанных на части стен сыпались небольшие камешки, а у Брагинского так же отваливались части сердца. Нет, некогда величавый дворец, шпили которого чуть выглядывали из-под не менее величавых верхушек самых разнообразных деревьев окружающего леса, разрушили не недруги. Просто он всегда был переполнен магией, что излучал собой его хозяин, ухаживающий за своим домом и природой близ него, практически дышал ей, впитывая в свои стены ее всполохи, и когда любимый господин покинул его, то вместе с ним ушла и жизнь отсюда — замок погиб.       Ни травы, ни кустов, ни ярких пятен цветов вокруг не было, сплошной пустырь. С деревьев, казалось, давно пропала яркая листва, а намека на хоть какую-то живность, что здесь раньше обитала, ползала, жужжала, и вовсе не было.       Печального вида зрелище. Эти руины походили на погибшее от голода и недостатка любви создание.       Чувствовавший на себе взгляды — от сочувствующих до торжествующих, — Брагинский сам же не мог оторваться от лицезрения своего некогда прекрасного края. Сердце кровью обливалось. Но ничего. Как только ему снимут этот медальон, он мигом оживит это место и восстановит свой чудесный дворец.       — Ваше Высочество Артур, — мягко начал Франциск, которому не терпелось разобраться с этим душераздирающим делом. — Думаю, нам пора приступать.       Иван внимательно взглянул на Артура. Тот, стушевавшись под его взглядом, выудил из кармана книжку заклинаний — ту самую, что когда-то уволок из-под носа Брагинского и изучил вдоль и поперек.       — Паршивец, — прошептал Иван и беззлобно хмыкнул. Его не могли не поражать целеустремленность и тяга к знаниям молодого принца — хорошие качества для будущего мага.       — А вы уверены, что он не выберется из-под магического купола? — прошипел Томас, недоверчиво глядя то на сына, то на Брагинского. Если Франциску было тягостно разбираться со всем этим делом по причине старой дружбы с Иваном, то вопившему во все горло о том, что приговор для Брагинского должен быть гораздо строже, старшему Керкленду просто не терпелось увидеть вечное заточение бывшего короля Севера, поэтому он всей душой желал убедиться, что хотя бы это наказание будет достаточно суровым и идеально исполненным.       Иван закатил глаза и раздосадовано простонал. Весь этот сыр-бор достиг критического уровня — прямо-таки по горло.       — Скажи ему, Артур, первое правило волшебства, прошу, — Брагинский драматично коснулся тыльной стороной ладони своего лба, словно бы ему стало дурно находиться в обществе бездарных, по его мнению, неучей.       — Любые магические заклинания может снять только тот, кто их наложил, — важно, со знанием дела пробормотал Керкленд, и горделиво взмахнул носом, когда заметил одобрительные взгляд с улыбкой Ивана.       — Я буду внимательно следить за тобой Артур, — процедил старший Керкленд.       — Несомненно, отец, — с той же интонацией ответил ему Артур.       Он навел руку на Ивана, но остановился внезапным появлением на прицеле еще одного.       — Я останусь вместе с ним.       Никто даже не заметил, как Альфред оказался возле Ивана, мягко обхватив того за талию. Он уверенно смотрел в глаза Франциску и абсолютно не обращал внимания на то, что тараторил Томас, но Бонфуа, кажется, и не собирался как-то препятствовать или спорить с решением молодого принца. «Любовь за него все решила», — подумал король Запада.       — Ал… — взволнованно прошептал Иван, пригладив Джонсу воротник камзола.       — Я так решил, — рука еще крепче сжала чужую талию, а взгляд стал еще наглее и увереннее — больше он Ивана терять не собирался.       Не успел Томас приблизиться к Джонсу, как Артур начал быстро читать заклинание.       Зеленые всполохи непрерывным потоком начали покрывать замок и большую часть его окрестностей вместе с влюбленной парой. Когда защитный купол практически достиг земли, Иван взволнованно повернулся к Альфреду.       — Милый, сними с меня медальон. Думаю, уже можно, — Брагинский мягко улыбнулся возлюбленному, и тот доверчиво и без лишних слов расстегнул застежку у него на шее. — Прости меня за все, если сможешь.       Иван легонько притронулся к груди принца, и тот растворился в воздухе, засияв не одной сотней заколдованных светлячков, которые немедленно направились к исчезающему выходу из-под магического щита, быстро проскользнув под куполом.       Альфред, вновь ставший человеком, прокатился несколько метров и, даже не успев до конца очнуться, вскочил на ноги, резво расталкивая столпившихся вокруг него людей. Он подбежал к магическому куполу, смотря вслед находящемуся по ту сторону Ивану.       — Открой мне щит! Открой! — кричал Джонс подбежавшему Артуру. Отчаяние захватило его, и он, сквозь звон в ушах даже не слыша, что говорил ему Керкленд, продолжал иступлено орать ему в лицо. — Иван! Иван, зачем?! — теперь Альфред обращался к Брагинскому. Он был растерян и понятия не имел, что делать дальше.       Брагинский слышал, как Джонс звал его, но всеми силами пытался не вслушиваться в его крики отчаяния и утихомирить свое бушующее и наполненное печалью сердце. Он понимал, что сделал абсолютную глупость, но видеть, как будет страдать взаперти жаждущая свободы и приключений душа молодого Альфреда, не смог бы.       От следов Ивана, оставленных на земле, начала вырастать молодая трава, и на секунду показалось, что земля стала будто водной гладью, а брошенный кем-то ненароком камешек начал распространять круги, только не воды, а свежей зелени. Магия захлестнула все поле, пропитывая изголодавшуюся и иссушенную землю, оживляя ее. Пройдя по корням некогда могучих деревьев, волшебство проникло в ломкие ветви, выходя наружу молодыми почками. Скоро этот край снова заполнит живность, и он задышит вновь.       Когда Брагинский подошел ближе к руинам своего замка, из перекошенного прохода показалась сначала испуганная мордочка со вздернутым носиком, а затем темные глаза засияли вселенским счастьем, и олененок на длинных, путающихся при быстром галопе ногах поскакал к своему долгожданному хозяину. За ним вылетел маленький воробушек, громко защебетав и закружив над головой у Ивана, и аккуратно присел к нему на плечо. Крошечный зайчонок поскакал вслед за старшими и прыгнул Брагинскому прямо в руки.       — Я не смог, мои дорогие. Вы помогли мне, а я не смог воспользоваться этим шансом. Но я ни о чем не жалею.       Яркие искры засияли над головками зверьков, и те снова преобразились в людей — верных слуг Ивана.       Брагинский направился в замок, пробираясь через огромные валуны. Сами по себе они начали подниматься и вставать на свои места. Словно бы время поворачивалось вспять, возвращая даже самые крошечные осколки и обломки туда, где они были до разрушения.       Дворец постепенно оживал.

***

      — Избавься от этого! — скрипучий голос Зеркала остановил поток слов, льющийся из Ивана безостановочной и бушующей рекой.       Прошло уже около месяца после заточения Брагинского во дворце.       Долго унывать ему было некогда, потому что накопилось очень много работы в замке. Пока его верные слуги роптали потихоньку то на кухоньке, то в садах и огородах, Иван взялся за восстановления своей магической комнаты. Многие зелья, в отличие от стен замка, мебели, многочисленных гобеленов, нельзя было никак восстановить, поэтому он решил начать их делать заново.       Частенько, втайне от слуг, Иван захаживал в комнату, где они провели ночь с Альфредом. Сердце сжималось от сильнейшей тоски, и Брагинский мог часами лежать на кровати, вспоминая теплое дыхание на своей коже, лучистые и сияющие добротой глаза, смотревшие с обожанием, мягкие губы, оставлявшие алые засосы на бледной коже, слишком горячие и ласковые руки, обжигающие прикосновениями, а потом засыпать.       В одну из таких ночей Брагинский проснулся от странного и слишком непонятного чувства. Тело ломило сначала от легкой, но постепенно нарастающей боли, однако внутри наоборот — словно что-то расцветало. Когда Иван рассказал об этом Толису, то тот сделал интересное и противоречивое предположение. Сначала Брагинский рассмеялся, но в голову все равно закралось легкое сомнение. Исключить он его не смог, поэтому решил обратиться к верному советнику — зеркалу.       — Так значит, это правда, — задумчиво пробормотал Иван, слегка удивленный подобной реакции без эмоциональной маски.       Мысли от волнения заметались в голове с огромной скоростью, пытаясь найти ответ на вопрос: каким образом он смог забеременеть и на данный момент носить плод?       — Как думаешь, это связано с магией матери, которую она мне передала после смерти? — спросил Брагинский у зеркала, присев перед ним на краешек стола и всматриваясь в плавающее за стеклянной поверхностью лицо.       — Возможно… — неоднозначно ответило оно. — Но, мой Король, Вы должны избавиться от этого паразита! — вновь начало повторять оно как мантру.       — Это — не паразит, это — ребенок. К тому же, мой ребенок. Тем более что… — Иван мягко улыбнулся, и щеки его слегка порозовели, разгладив складки легкого платья на животе. — Тем более что он от моего возлюбленного.       — Ах возлюбленного, — не собиралось сдаваться зеркало. — Знаешь ли ты, что твой дорогой возлюбленный, — оно сделало акцент на этом слове, — и тот глупый принц поженились несколько лун назад.       Иван поднял шокированный взгляд на безликую маску. Губы его затряслись, но сами произнесли приказ:       — Покажи.       — Как прикажете, мой господин.       Вместо безликого и отражения Брагинского появился зал для торжеств. Шикарные украшения, готовые сломаться от огромного количества разнообразной еды столы, пышущие богатством наряды — королевская свадьба была практически в самом разгаре. Наступило время скрепления пары узами брака. За высокой трибуной, утирая слезы счастья, стоял Франциск, а перед ним были молодожены.       Альфред был красив как никогда прежде в белоснежном камзоле, расшитом золотыми нитями на невысоком воротничке и рукавах. Многочисленные награды величаво висели у него на груди за воинскую службу, а в ножнах на поясе висела шпага короля Юга.       Артура же одели в нежно-зеленый камзол, а по воротнику и недлинному плащу расползлись белые и розоватые цветы.       Явно тяжелые золотые короны, сияющие изумрудами, увенчали головы молодоженов.       Они словно не замечали ничего вокруг себя, столкнувшись сияющими бесконечной любовью взглядами и не имея возможности отвести их. Так когда-то смотрели друг на друга Иван и Альфред. Так смотрят друг на друга только искренне влюбленные люди.       Их губы смыкаются в недолгом поцелуе — показателе заключения брака и клятве в вечной любви, а гости начинают ликовать.       Все внутренности скрутило у Ивана от нестерпимой боли — будто ножом в сердце, не иначе. Слезы хлынули сами по себе, но Брагинский даже не пытался их остановить, просто прикрыв лицо ладонями. Затем он приобнял самого себя, еще раз взглянув на отражение двух влюбленных людей, слившихся в поцелуе. Но странно…       Сердце разрывала сильнейшая боль, но не было гнева. Лишь боль, а не ощущение предательства. Боль и ничего более.       Осознание перебило страдания. Разум победил на время сердце. Он сам сделал выбор тогда, больше месяца назад, решив отпустить Альфреда, не держать его в заточении вместе с собой. И Брагинский вдруг осознал, что рад за Джонса, ведь тот не стал страдать вечность, прозябая от потери возлюбленного, а открыл глаза на окружающий вокруг мир и решил жить дальше.       — Понимаешь, в их «долго и счастливо» нет ни тебя, ни тем более этого ребенка. Теперь ты видишь, что пытаешься защитить никому ненужное существо? — самодовольно спросило зеркало.       — Нужного. Нужного и желанного ребенка. Хотя бы для меня, — сквозь слезы ярко улыбнулся Иван. — Надеюсь, что Альфред будет счастлив. Наверное, когда любишь кого-то настолько сильно, то стоит радоваться за его счастье. И я радуюсь. А у меня теперь есть другая цель.       Брагинский спустился со стола, вновь разгладил складки платья, ненароком поглаживая живот, и собрался уходить.       — Ты умрешь, когда родишь, если не раньше, ты понимаешь это?! — завопило зеркало.       — Почему-то я понял это сразу. И я сделаю все, чтобы он появился на свет, — упрямо произнес он.       — Иван, подожди, — уже мягче остановило его зеркало. — Посмотри в меня. Посмотри на свое отражение.       Он думал, что увидит перед собой жалкое зрелище. Но нет. Лицо было чуть покрасневшее от недавно пролитых слез, но это только шло Брагинскому, румянец на щеках; кожа на открытых плечах и руках перестала быть болезненно бледной и словно засияла здоровьем; он слегка похудел, но чудесные бедра не исчезли, а стали еще более выраженными на фоне плавных линий талии; а глаза так и пылали… пылали влюбленным блеском.       — Ты так красив, и совсем скоро эта дрянь начнет высасывать из тебя все соки. И убьет, в конечном итоге. Так зачем это тебе? — зеркало внимательно наблюдало над замешкавшимся выражением лица Ивана.       Но…       — Потому что люблю.

***

      Ночь потихоньку, совсем небыстро накрыла страну Севера. Толис весь день помогал Ивану разбираться в его кабинете с кучей бумаг, ставшей по понятным причинам ненужной. Срок беременности уже почти достиг двух месяцев, и Лоринайтис стал замечать изменения в своем господине. Тот стал более рассеянный, нервный, чересчур эмоциональный и сентиментальный, а также слабел с каждым днем и слишком часто отдыхал, даже не потому, что хотел отвертеться от работы, а потому, что силы у него будто высасывали.       Даже сейчас Брагинский не мог простоять на ногах более десяти или пятнадцати минут и садился, чтоб передохнуть.       Естественно, как слуга он ни в коем разе не должен был вмешиваться в дела и решения своего хозяина, но как друг Толис не мог просто смотреть на происходящее и не делать абсолютно ничего.       Господин сразу сообщил о том, что погибнет после рождения ребенка, но причину так и не объяснил. И конечно, он поручил своим верным слугам воспитать этого ребенка хорошим человеком и попробовать обучить его магии, ведь этот дар в любом случае перейдет ему от Ивана. А еще Брагинский сказал, что найдет способ освободить их из-под магического купола, чтоб увезти отсюда малыша.       Однако у Толиса на этот счет было свое мнение и гораздо более простое решение. Попытаться стоит, пусть даже и безрезультатно.       — Ваша милость, присядьте, отдохните, Вы неважно выглядите, — вежливо обратился он к своему господину.       — Да, ведь и правда, — тяжело усмехнулся Иван и отложил какие-то бумаги в сторону, присев на диван, стоявший в другом конце кабинета.       — Господин, могу я поинтересоваться? — взволнованно начал Лоринайтис.       — Конечно, милый, говори, — Брагинский откинулся на спинку дивана и устало прикрыл глаза.       — Не думаете ли Вы, что лучше, чем Вы, обучить ребенка магии может только Ваш ученик, обладающий магическим даром? — Толис опасливо покосился на Ивана, ожидая ответа.       Тот хмыкнул:       — Но у меня нет учеников.       — Но может быть. Если Вы обучите кого-нибудь до своей… — парень осекся, но тут же исправился: — до рождения малыша. К примеру, того же Артура. — Лоринайтис теперь в упор смотрел на Ивана.       Брагинский не шевелился, но слегка нахмурил брови, и молчал. Поэтому Толис решил продолжить.       — Тем более что только он может снять щит и вообще забрать ребенка вместе с Альфредом… — с каждым словом его голос становился все тише, так как выражение лица Ивана мрачнело.       — Больше ни слова про Артура и Альфреда, никогда, ни за что, ясно тебе? — Брагинский даже не кричал, но посмотрел на Лоринайтиса таким взглядом, что у того по спине пробежал целый табун мурашек от страха. — Можешь идти, завтра закончим. Надо отдохнуть.       Толис не посмел ослушаться и, поклонившись, тут же покинул кабинет. Только выйдя из него, он понял, что в глазах Брагинского плескался совсем не гнев, а тщательно скрывающаяся боль.       Лоринайтис остановился посреди коридора и задумался. У него складывалось ощущение, что Брагинский вообще не ведал, что творил. Начиная с самого похищения Артура по не понятным никому причинам и заканчивая тем, как он поступил с Альфредом. Он думал, что кого-то спас этим, а со стороны выглядело так, будто он решил сделать себе и окружающим еще больнее.       «Нет, с этим пора заканчивать», — подумал парень и направился в конюшню к Эдуарду, но до этого он решил заскочить еще кое-куда.       — Нет, нет, и еще раз нет! — испуганно мотал головой Эдуард, выслушав совершенно безумную идею друга. — Он меня потом на шапочку пустит, а тебя — на шубу! Не шути так, Толис, прошу!       — Я бы и сам с этим справился, но ты летаешь, и поэтому сможешь быстрее добраться до дворца принца Артура.       — Так значит, ты не шутишь, — захныкал фон Бок, съежившись и по привычке попытавшись нахохлиться.       — Мы должны это сделать, Эдуард, — продолжал настаивать Толис.       — Но ведь я не могу превратиться в воробья по своему желанию, — попытка номер один отказаться от этой идеи.       — Я взял зелье у господина из тайной комнаты. Оно будет действовать, судя по книгам, несколько дней, а потом ты снова превратишься в человека.       — Но разве я смогу пробраться через щит? Он же меня не пропустит, — попытка номер два.       — Животных он пропускает, как ни странно. А мы все-таки были животными когда-то, и форме воробья, возможно, у тебя получится пробраться, обманув магию.       — Черт, ладно. Но если он нас за это убьет, я еще раз тебя убью, — заскрипел зубами фон Бок.       Толис победно улыбнулся и протянул другу бутылек. Тот агрессивно выхватил его из руки Лоринтайса и, зажмурившись, выпил все до последней капли. В заполонившем часть конюшни тумане вместо Эдуарда появился маленький щебечущий воробушек.       Птица присела на забор от загона и позволила привязать к лапке небольшую записку, адресованную принцу Артуру, которую Толис предварительно написал от лица Ивана.       Эдуард вновь взлетел, немного полетал вокруг Толиса, как бы убедившись, что может двигаться вместе с небольшим грузом, и направился на выход из конюшни, ожидая снаружи Лоринтайса.       Он подлетел к щиту и, обернувшись напоследок к скрестившему пальцы Толису, пролетел сквозь купол под негромкие ликования друга, а затем направился прямиком во дворец принца Юга.