The man who sold the world

— Хватит, Чонгук! Ты не сможешь изменить этим его хуёвый характер. Тэхён попытался оттащить без разбора мажущего, уже разбитыми кулаками, по лицу Чимина, Гука. Рыкнув и отвесив последний удар, Чон лицезрел, как обмякшее тело сползает по стене куда-то вниз, где ему и место, по мнению взбешённого парня. Чонгук идёт уверенно на крышу какого-то старого потрепанного здания. А Тэхён плетется следом, не зная зачем, в прочем, как и обычно. В то место, куда «его Чон» приходит успокоиться; в то место, куда совсем не сложно забраться по проржавевшей, разбитой на куски, пожарной лестнице, отделавшись лишь парой не глубоких царапин. Гук присаживается там, на краю, смотря на жалкий, как ему кажется, образ этого города. Мажет по воздуху серым дымом, откидывая потертую зажигалку назад. А, Тэхён падает шумно на бетон, вороша сгустки пыли и за пределами своего вздоха улавливает тихое «пиздец». — Чонгук-и, — Ким знает, что ему позволено, но до сих пор с опаской прерывает колющую тишину, — ты и так немногословен. Боюсь, что скоро все слова, кроме матов, забудешь. И вместо старого «заткнись», слышит не менее ожидаемое «нет». Он знает, что его мальчик может быть жестоким, вот только трясет того потом не меньше, чем любого другого. Знает, какой ценой дается ему эта жестокость и хотелось бы бесконечно уверять себя в том, что не ради него. — Что «нет»? — Тэхён подбирается ближе с осторожностью, опускаясь рядом с Гуком и безжалостно марая новые брюки. Но лучше бы он марал лишь эти тряпки вместо черноволосого парнишки, запачканного собою и, может, немного пятнами крови. — Не только маты. Каждая реплика Чонгука, словно отрывок чего-то сухого и колкого, но Ким привык понимать. И он, наверное, глупо со стороны, подползает непозволительно близко. Вот только, к сожалению, непозволительно для кого-то другого, не для него. Скользит руками по таким широким, для ребёнка, плечам, утягивая в объятия. И пусть этот «ребёнок» больше него раза в два, не меньше; неважно даже то, что он уже давно сам себя обеспечивает. Для Тэхёна он останется ребёнком, с каким бы усердием Чон не доказывал обратное. — А что? — Ким хрипло шепчет, куда-то в любимую макушку, собирая клоками остатки совести. Он знает, что услышит и знает, что безнадёжно зависим. — Я люблю тебя, Ким Тэхён, — Чонгук кашляет, давясь дымом, и Тэ мысленно бьётся головой о шершавый бетон за то, что когда-то протянул ему сигарету. — Это не забуду.

***

Чимин сидит за барной стойкой. Чимину плевать. Плевать на то, что какой-то уёбок, иначе и не скажешь, сфотографировал их небольшую вчерашнюю «посиделку»; плевать на косые взгляды изучающие его, вроде как изуродованное, лицо. Чимин даже не умывался — ему плевать. Парню нравится обжигать разодранные губы напитками с высоким градусом. Это весело: подносить ко рту очередную порцию виски, руками, что до этого бесчувственно мазали собственную кровь по лицу, в попытке освободить обзор. Нравится допить до дна, жмурясь, а после, заглядывать в лицо очередному уставившемуся на Пака незнакомцу, с вызывающей усмешкой на лице. Нет, Чимин не монстр. И нет, он не лишён боли. Вот только физическая уходила на второй план, пусть и напоминая о себе многочисленными ссадинами. А для усмирения той ненавистной моральной он здесь и сидит. Заливает в себя виски, может, против своей воли, если такая ещё осталась, терпит приставучий ритм глупой, но весьма популярной сейчас песни, собирает заинтересованные, а иногда и полные отвращения взгляды. И парню хочется прокричать в лицо, каждому по отдельности, что он не виновен, что ему тоже бывает плохо, что сейчас он совсем не против хотя бы капли той искренней жалости, что принято дарить запутавшимся людям. Пусть и не всегда они этого просят. А Чимин хотел, он мог просить. Мог заплакать, разливая крепкий напиток по полу, упасть на колени, и в напитавшемся осуждением воздухе, просить жалости. Но Пак лишь скрёб отросшими ногтями тёмное дерево, заказывая очередную порцию алкоголя. Если бы не он, возможно, этот виски пила бы смазливая девчушка, угощённая кем-то безумно богатым. Таких ищут на одну ночь, а они отдаются с головою каждый раз, постепенно распродавая себя частями. Возможно, на последние деньги заказал бы типичный офисный работник, каких тысячи. Он бы жалел себя, жалел деньги, потраченные на алкоголь, считал бы годы жизни, бессмысленно потраченные на теперь уже бывшую жену. Может, какой-нибудь смазливый мажор, что не считает ни денег, ни своего времени. И все они не лучше Чимина. Но почему-то, из всех возможных вариантов, именно он сжимает сейчас в руке холодное стекло, устало глядя на тающий лёд. Упавшая на пол табуретка, заставила вот уже попривыкших к условному обществу Чимина посетителей бара, вновь сосредоточиться на парне. Встал немного не аккуратно. И людям этим неважно, что живет тоже, в принципе, не аккуратно, а просто этот кусок дерева заметней и заслуживает паковской улыбки. Мир отражается пьяными осколками во взгляде, а так и не созревший крик о помощи застрял где-то глубоко в горле. Чёрт с ним. Говорят, что нервные клетки не восстанавливаются. Так пускай, без них, может, и веселее будет. Точно будет. Тогда Чимину хватит сил заплакать. Ночной воздух, без примесей, как было бы привычней, совсем какой-то вязкий. Дерёт лёгкие, словно яд. И как-то всё слишком наигранно драматичным представляется Чимину. Слишком серо, и даже эта картинка, что ловит взгляд, источает боль. Ему кажется и это естественно, ведь он пьян совсем отвратительно, до тошноты. А если быть совсем до конца честным, то и тошнит то от самого себя. Возможно, так не хватало ему именно этих ударов, чтобы понять, что исключительно безнадёжен. Совсем. По этим уже давно истёртым клавишам телефона попадать не менее трудно, чем по какому-нибудь сенсору. У Пака достаточно денег и не достаточно мозгов, от того телефон совсем не современный, чтобы даже в нынешнем состоянии было возможным поддерживать связь. А по сути, кому он нужен то? Связь… Получается откровенно хреново справляться, но вскоре слышатся мерзкие гудки. Кожа на секунду заходится мурашками от грубого проникновения звуков этих в мысли. Трубку брать вроде как не хотели, а идея запустить бесполезную технику в стену нравилась всё больше. «Намджун-а, почему ты не отвечаешь?» «Как ты можешь быть занят? Намджун, мне плохо…» «Не будь таким! Постой! Не клади…» «Блять».

***

Дорога стелется какими-то отрывками, и чёрт разберёт, что там впереди. Ну, стукнулся пару раз головой. Поцарапался бы, скорее всего, будь хоть немного свободного места на лице. Да, сигналить кто-то пытался. А кто не пытается? Каждый хочет быть услышанным, может, от злости крича, а может и просто по глупости. С трудом конечно, но пейзаж улиц плавно срисовывался с очертаниями дома Чимина, пусть и понял он далеко не сразу.

***

— Намджунни, я подумал, что раз ты занят… — Переступая за порог знакомой спальни, даже не снимая обуви, занося с собой плотный шлейф алкоголя, Чимин дрожал. Нет, страшно не было, да и вовсе парень не знал, что за чувства сейчас мутят разум, упорно пытаясь вытолкнуть назад весь уничтоженный за сегодня алкоголь. Было бы неплохо найти, ну хоть один ответ, в блеклых глазах шумно дышащего Джуна, выглянувшего из-под одеяла. — Чимин, давай не будем. Просто вали. — Ким осел на кровати, путая пальцами и без того совершенно лохматые волосы. Но на фоне его, зелёных, выбивалась копна мерзко-блондинистых, а обладатель их не торопился показаться. И Пак пропустил мимо ушей. Не важно, что морально он давно где-то внизу, откуда видно давно не беленый потолок. Важно то, что ноги неуклюже тянут на кухню. И он идёт, собираясь уже позже разобраться зачем. А просто всё, как детская загадка. Ножи дома точёные всегда, ведь они даже не готовили совсем, не ели вместе. Чимин не звал Намджуна на кухню, домывая кастрюлю от немного пригоревшего риса. Они не выбирали долго фильм под ужин, споря, глуша смехом друг друга, а после, кто-то не уступал, как обычно, утягивая в объятья. И уж точно, Джун не благодарил нежным поцелуем, за незамысловатое блюдо. От того ножи в их доме всегда наточены. И в лезвии этом мутном, отражается теперь вовсе не семейная идиллия. Железо красится алым слишком быстро. Ким с до смешного разинутым от боли, наверное, ртом, кривится жалко и хватается за бедро, пачкая выбранные им самим простыни. Крик его отдаётся где-то в затылке, заставляя поморщиться. Что же, нужно признать, отличная попытка закрыть то трясущееся тело за его спиной. К сожалению, Намджун теперь, пусть на время, но не помеха. А блондин в явном страхе жмётся куда-то к спинке кровати, жмурясь. Вонзая уже испорченное чужой кровью железо в широкую ладонь, Чимин смеётся, ведь парень этот раза в два больше точно, но крик, хотя скорее, визг совсем женский. В этот раз вытащить орудие труднее, ведь нож прошёл насквозь. Матрац жалко. Сзади Джун пытается за плечи оттащить, за то получает резкий удар в плечо и его рука повисает неестественно. Рефлекторно хватается другой и вот он уже у стены — мажет по белому алой жидкостью. Рычит болезненно, стараясь сдержаться, в отличии от любовника. Тот лишь истерично утирает уже полностью выкрашенную в красный руку, не скупясь на оглушительный плач. — Чимин! Блять! — Ким пытается вытянуть лезвие из раны, а Пак лишь наваливается сильнее, пригвождая намертво. Глухой удар. Намджун съехал бы вниз, не держи его Чимин. Вытаскивая лезвие, он отстранился, откидывая бессознательное тело на пол. — Человеческие слёзы раздражают. Мне ведь плохо, а Намджунни не захотел поддержать меня. Это из-за тебя? Но тебе он не нужен для поддержки, я помогу тебе не плакать.

***

Мычание слишком уж отчаянное и Намджуну приходится открыть глаза, о чём он тут же жалеет. Он, несомненно, успел полюбить Сокджина и от вида его содроганий, от пронзительных стонов, что месят воздух, к горлу подступают спазмы. Отвернуться, дыша глубже, чем могут позволить себе легкие, марать пол сегодняшним ужином. Чимин словно старался делать это медленнее, вытягивал железо из глазницы Кима, стряхивая после вязкую жидкость. А тот выл истошно дёргаясь, наверное, забавно, в другой ситуации, но кусок простыни уже совсем испорченной, крепко держал его руки. — Чимин, нет! Господи. Нет! Ты ведь не… — Джун ныл куда-то себе под нос, боясь обернуться, но всё же поднимаясь. Точнее он искренне пытался подняться. Голова ныла как-то совсем жутко, а внутри, словно эхом, отражались крики Сокджина. И Пак действительно был рад тому, что парень его очнулся. Ведь дурацкие бессмысленные вопли незнакомого, но слишком истеричного, парня раздражали уже порядком, а от вида места, где когда-то были его полные страха глаза, начинало подташнивать. — Намджунни, милый… — Каждый шаг отдавался содроганием в теле и Ким даже попытался отползти подальше, заталкивая себя уцелевшей рукой глубже в самый угол. Чимин взмахивает ножом, обдавая пол грязно- красными каплями, силы прилагает правда недостаточно и пальцы Намджуна весят теперь на остатках кости. Тот заходится в стоне, совсем нереально громком, даже не похожим на человеческий, бьётся об стену затылком, не имея даже возможности схватить свою ладонь, успокаивая боль. Действие, завораживающее более чем, и Пак тянется к оставшимся пальцам. Изо рта сочилась алая жидкость и Намджун лишь хрипел жалостно, стараясь выдавить из себя ещё хоть немного жизни. — Намджунни… — Пак, пристроившись на коленях парня, как он любил, когда чувствовал себя ненужным, гладил того по голове. Ладонями цеплял кровавые пятна, марая мятные волосы, и всё шептал о чем-то. Может о долгожданной поддержке, а может как обычно о трудностях будней рок-звезды.

***

Чимин натягивает первую попавшуюся футболку. Чимин вываливается на улицу, глотая воздух и валясь на землю там где вроде как должна быть лавка. Чимина трясёт, но это скорее от холода. Втягивая с усилиями дым, он набирает первый всплывший в памяти номер.