The man who sold the world

— Кружку жалко… — Чимин кутается все сильнее в одеяло, словно пытается прирасти. — Чимин-а, спи… Уже… — Хосок и сам уже валится с ног, но якобы мило надутые губы и взъерошенная чёлка все еще не вписываются в до жути яркую картину описанных парнем событий. Руки трясутся, когда он задвигает шторы. За окном рассвет. Словно куча разлитых красок смешалась в картину нового дня, а звезды на буро-розовом небе, как воспоминание о прошедшей ночи. Но Чону воспоминаний теперь не занимать, и он тянет за грубую ткань, позволяя мраку выедать комнату со всеми вещами и людьми. Хоуп теперь и не уверен, что каждого здесь можно считать человеком. В ванной тихо, от слова совсем, а с мыслями справиться не помогает. Хосок было тянется за баночкой успокоительного, но не без помощи здравого смысла одёргивает руку. Седьмая таблетка — это слишком. В голове — любимая кружка кадр за кадром вдребезги разлетается на деревянном полу. Юнги никогда не умел выбирать подарки. Юнги. Кто-нибудь считал, сколько раз он приходил на помощь? Главный виновник не считал уж точно, но сейчас ему важнее найти трясущимися руками этот нужный, как воздух номер. «Абонент временно недоступен». — Охуенно…

***

Дверь приоткрыта, словно Хосок и не уходил никуда. Словно лишь пару мгновений назад он выбегал в спешке, вороша тишину лестничной клетки. В квартире Мина не горит свет. Как и обычно впрочем, но слишком уж подозрительно тихо, да и тумба с обувью, если Чону не изменяет память, явно не должна быть опрокинута. Он знает эту квартиру наизусть, поэтому идёт на ощупь, сквозь мрак, в спальню старшего. В нос ударяет запах табака и отчего-то становится спокойней. Хоуп, оперевшись о косяк, наблюдает за силуэтом на фоне открытого окна. Юнги сидит на подоконнике, прибрав ноги к груди, и мерно втягивает дым, не замечая специально, наверное, чужого присутствия. — И что здесь произошло? — Младший всё же решается первым нарушить молчание, всё ещё с непониманием оглядывая очертания комнаты. Разбитое зеркало мёртвыми кусками рассыпано по комнате, а от цветка осталась, пожалуй, лишь куча земли смешанная с травой. Всюду раскиданы какие-то вещи, но, внезапно, Хосок усмехается, остановив взгляд. Аппаратуру всё же тронуть не смог. В ответ тишина и Чон не спеша идёт к окну, стараясь не задевать полнейший хаос под ногами. Даже если и заденет, лучше то не станет. Юнги не обращает внимания, явно на зло, точно как маленький. Вот он уже слишком близко, и вблизи прекрасно видно трясущуюся руку, сжимающую тлеющую сигарету. Костяшки сбиты так, что вот-вот, и будут видны сами кости. — Больно? — Хоуп касается невесомо чужого запястья, тут же одёргивая руку, словно старший изранен весь, и он боится причинить ещё хоть каплю боли. — Я люблю тебя. А вслед за хриплым голосом вновь тишина, настолько густая, что можно различить порывы холодного воздуха, пробивающиеся в оконную щель.

***

Хосок уверен, что именно так и должна закончиться какая-нибудь второсортная драма. Правда, не уверен, что все должно было начаться именно так. Не уверен в том, что подразумевает под началом. Может тот день, когда впервые увидел паренька, который хоть и слегка боязливо, озираясь по сторонам и вечно смахивая черную чёлку, курил у заведения, что теперь роднее, чем собственный дом. Курил так, словно это блядская выставка чудес света. Хотя пообщавшись с ним после, шестнадцатилетний Чон понял, что этот тощий парень то ещё ворчащее «чудо». Он даже иногда не понимает, как смог так долго протянуть рядом с Мином и почему угораздило по юности таскаться именно за этим хёном. Хосок уже давно понял, что сам он для себя лучшая шутка. Потому, что глупым не был никогда, но всю жизнь старался обмануться, чуть ли не умоляя себя поверить в другие, правильные, как казалось, чувства. Потому что Юнги отвратительно занудлив, эгоистичен, ленив, надменен, и… И чуть ли не в четыре утра срывается прикрыть задницу Хоупа, уже давно не пытаясь возмущаться; кормит, зная, что если бы не он, в квартире младшего и холодильника бы не было, а ещё… — Я тоже… Я тоже люблю тебя, Юнги. И кажется на одну, пусть усталую улыбку в этой комнате стало светлее. Правда, младший не знал, был ли готов услышать лишь смиренное «хм» в ответ, наблюдая в итоге за маленьким облачком дыма. Опять смешно, от того, что Чон даже успел на что-то понадеяться. Видимо адекватные реакции на окружающие вещи и эмоции вне компетенции Юнги. — Что теперь будет? — Если бы у Хоупа был выбор: злиться или расстраиваться, он бы выбрал никогда в своей гребаной жизни не встречать Юнги! — …Никогда! — Что «никогда»? — И даже не удивительно, что внимание старшего привлечь удалось лишь таким странным и случайным способом. Сероволосый, не получив ответа, вновь хмыкнул как-то обреченно, просовывая то, что осталось от сигареты, в приоткрытое, словно ровно на сантиметр, окно. Непривычно смотреть на Хосока так, свысока. Ведь когда-то Мин совсем не заметил, как стала болеть шея после их общения. Совсем не заметил, как путающийся вечно под ногами, такой раздражающе-суетливый подросток, стал взрослым парнем, которого не по голове потрепать хочется, а просто. Хочется. — Я отвечу тебе, а ты мне. Ты теперь только мой, Хосок-а. — Юнги повернулся, притягивая парня за футболку, и лениво обхватывая ногами, отчего тот даже стукнулся коленкой о стену под подоконником, но вряд ли этот факт заметил. — Что «никогда»? Шёпот еле слышный у самого уха, а нервные клетки сносит словно бурей, под чистую, но убегать никто не торопится — уже нет смысла. — Никогда не уходи из моей жизни, чёртов Мин Юнги… Возможно, Хоуп заслужил немного сострадания. И этот поцелуй, уверен, тоже заслужил.

***

«Чимин хоть и пьян, но всеми силами пытался удержать тяжёлую подъездную дверь, пока Юнги пытается затащить вверх по лестнице давно попрощавшееся с бодрствованием тело. — Судя по всему, — Пак ещё раз окинул взглядом старшего, что так ловко нёс Хосока вверх по лестнице, еле плетясь следом, — ты часто этим занимаешься… Зачем? — Потому что он с утра, не то что пожрать приготовить, даже выход найти не может. — Юнги зачем-то кивал головой, подтверждая свои же слова. Остановившись у нужной квартиры, Мин опёр Хоупа на стену, пытаясь отдышаться и одновременно отпереть дверь. — Ну, не буду врать, говоря, что обычно его знакомства с новыми людьми проходят по-другому. — Ладно, до встречи. В ответ Чимин лишь задумчиво кивает.» Пак не до конца ещё понял, зачем стоит у этой двери, почему на лице дурная улыбка, а пальцы упираются в уже тёплое лезвие. Пак лишь почувствовал себя слишком одиноко, когда проснулся в тишине, когда не услышал что-то вроде «доброе утро», когда словно в гвоздём вошло в голову осознание того, что он не нужен. Чимин и сам был, словно ржавый гвоздь, торчащий из стены, мозолящий всем глаза, но ни у кого руки не доходят вырвать его с корнем и забыть. Оставить в покое разлагаться где-нибудь в темноте, где уже никто не вспомнит. Он аккуратно берётся за дверную ручку. И она поддаётся.