Pandora Hearts. Драбблы

Шаг за шагом, в путь, который мог стать последним. Барма помнил холод, который сковал его, стоило только Бездне поглотить последнюю крупицу света того мира прежде, чем его глаза открылись вновь. В комнате, которая не могла быть ничем иным, кроме как его личным персональным адом, созданным сошедшей с ума от собственного могущества и одиночества девочкой. Комната, наполненная зеркалами, в которых клубились туман и размытое изображение самого герцога - но не статного вечно юного мужчины, а ребенка, подростка, юноши, а уж потом мужчины.Он здесь один, наедине со своими личными отражениями, которые будут вечно преследовать измученную, разодранную своими сомнениями и ошибками душу аристократа. Что ж... Руфус Барма никогда не был душой компании, даже будучи молодым, и, возможно, в какой-то мере он пожинал плоды, посеянные им за долгие 67 лет. За эти годы было все - любовь, от которой перехватывало дыхание и хотелось петь; предательство, обратившее в пепел чувства и эмоции; ошибки, едва не стоившие жизни его дорогим и близким; верные друзья, соратники, коллеги; жестокие и коварные враги, ненависть которых он оборачивал себе на пользу. Мужчина жил так, как умел, как считал нужным. Пожалуй, Руфус не жалел ни о чем, и если бы его спросили, что в своей жизни он хотел бы изменить... Да, пожалуй, прозрение наступает внезапно. Настолько внезапно, словно накрывает бомбой на скверах и площадях, и взрывная волна раскидывает клочки мыслей по закоулкам сознания. Осознаешь ту самую ошибку, после которой жизнь пошла кувырком. Ту ошибку, которую так хотелось бы изменить, как Освальд стремился спасти свою сестру, осознав, что именно натворил. Когда первая волна этого внезапного отчаяния пройдет, в конце этой истории, увы, не будет света. Как почти всякое сердце хоть однажды да заходится истошным воем по несбывшемуся, так и Барму охватило это густое, чернильное отчаяние. - Сейчас я делаю ставку, - прошелестело его отражение, превращаясь в него самого, стоящего ровно и непоколебимо перед Гленом-Лео. Всего пять минут назад - или же вечность? - он говорил эти слова, и ветер другого измерения трепал полы плаща. Он был бессилен, а тессен - лишь веер, в котором нельзя было найти даже следа Чернокрылого Дронта. И думал, лихорадочно и одновременно спокойно. Он ничего не мог предотвратить, ничему помешать. Если они не догадаются, то жертва Руфуса окажется напрасной, и мир падет. Мир, в котором он не познакомится с Шерил, не станет враждовать со Шляпником, не подарит свой первый поцелуй самому странному из существующих созданий... Мир, в котором ни Руфуса, ни Лео, ни самого его дома существовать не будет. В этом мире, возможно, будут живы Сен-Клеры, Альбус никогда не найдет своего Красноглазого Призрака, а Великие дома окажется ветвями Баскервилей. Он не мог угадать, что было бы дальше. И внезапно, туман превратился в почти слепого Зарксиса, прижавшего к себе маленькую Рейнсворт, защищая ее силой своего второго контракта. Конечно, альбинос выжил, несмотря ни на что. Как же иначе... Мужчина осторожно положил руку на ледяную гладь, касаясь кончиками пальцев похудевшего, осунувшегося лица Брейка. Пожалуй, он бы солгал, если бы сказал, что не волновался за своего слишком давнего врага, с которым они прошли так много не только по разные стороны баррикад, но и рука об руку. - Да ты когда себя в последний раз слышал, лохматое недоразумение?! - громкий окрик со стороны заставил Барму обернуться, и в другом отражении он видел снова беловолосого - склонившегося над ним самим за несколько недель до инцидента. Отражение сидело за своим письменным столом, сжимая пальцами перо и с нетерпением поджимая губы в желании вернуться к незаконченной работе. - Я не понимаю, что тебя так расстраивает. Да, я предоставляю тебе полную свободу действий, но без меня, - в голосе карминноволосого слышались гнев и недоумение. В первый раз он, глава дома, предоставляет такую свободу Регнарду. - Это на тебя не похоже. Что ты скрываешь, герцог? Что же? Я хочу знать правду, хотя бы сегодня, - единственный алый глаз, подслеповатый и плохо видящий, близоруко сощурился, заставляя самого Руфуса слегка отклониться в кресле. От невольного напряжения хрустнуло древко пера, однако герцог с достоинством выдержал этот поединок взглядов, даже не моргая, хотя по спине пробежал холодок. На мгновение перед герцогом мелькнул образ, наводивший страх на Риверру пятьдесят лет назад. Наследнику тогда было каких-то семнадцать лет... - Растяпа! - гневно отозвались из другого зеркала, и перед умершим предстал снова он сам - но семнадцатилетний мальчишка, оттирающий с черного фрака вино, тогда как альбинос. сверкая красными глазами и сдерживая усмешку, предлагал вельможе свой платок. Кевин Регнард, круживший неподалеку со своей воспитанницей, несмотря на то, что Сен-Клеры уже давно отправили дочку спать, все же зацепил Барму. Во взгляде ни капли раскаяния, только странный, почти физически ощутимый интерес, напоминающий клейкую ленту, и от этого хотелось спрятаться, раствориться... Бежать. Освободиться от этого цепкого взгляда. И дело было даже не в цвете, алом, несчастливом, а в том интересе, который заставлял подростка вздрагивать и озираться на слугу, словно затравленный зверь - на гепарда. Они сталкивались весь вечер, и даже в самом темном угле герцога не покидало чувство, что за ним следят. Все тот же взгляд, от которого перехватывало в груди. И почему же Шерил нет на этом вечере?... - Пусти, - едва слышно прошипел юный аристократ, однако у Кевина хватка была куда сильнее, да и на этот балкон, как ни прискорбно, никто не выходил весь вечер. Словно бы сам слуга загнал юношу в настолько укромное место. Но тот, будто одержимый, что-то едва слышно шептал, чтобы карминноволосый не шумел так сильно, а то мало ли, еще найдут их. И что-то снова в этом немигающем взгляде, гипнотическом, ощутимом, как цепи на теле, заставило Руфуса подавиться криком. И смотреть. Смотреть, как Регнард наклоняется все ниже, соприкасаясь кончиками носов, а затем и губами. Отстраненно он тогда думал, что никогда не видел людей с белоснежными ресницами, словно бы покрытыми инеем, такими длинными и густыми, что в них можно было затеряться взглядом. Он тогда думал, что сможет выплыть из кровавого омута... а падал с каждым поцелуем все глубже. Растерянный юноша, впервые столкнувшийся с тем, что может быть желанным не хрупкой миловидной девушкой, а юношей - более высоким, старшим, почти мужчиной. Чем больше он пытался освободиться, тем ближе оказывался Кевин, обнимая, прижимая к себе и впутывая слишком длинные белые пальцы в карминовые короткие волосы. И уже мертвый герцог с болью и тоской смотрел на то, как его первый поцелуй, который тогда еще романтик хотел подарить Шерил, строптивой красавице из академии Лайтвиджа. Так сложилось, что именно это сокровище было отдано нахальному Регнарду. И как сложилась бы судьба, если бы тогда он не пошел на этот дурацкий балкон, не проигнорировал бы альбиноса, не поехал на этот чертов бал? Кто знает. Было ли это ошибкой? Возможно ли, что внезапно именно эта случайность оказалась той самой нужной в жизни, после которой уже не повернуть назад? Пожалуй, сейчас только о ней карминноволосый и не жалел. - Почему ты снова это отрицаешь? - нахмурился Кевин из другого зеркала, снова прижав к себе жмурящегося аристократа, похожего сейчас не на наследника Великого дома, а на девушку, которая впервые осталась наедине с юношей. - Ты отлично понимаешь, что мы не можем быть только друзьями. Но я также и твой друг, помимо того, что мы с тобой связаны более прочными узами. - Нет, мы только друзья. Ничего больше между нами быть не могло и не может быть, это ложь, - прошептал карминноволосый, сжав губы в тонкую белую полоску, и герцог, наблюдая это в зеркале, усмехнулся. Он помнил этот день так отчетливо, что старая рана на сердце отозвалась покалыванием, заставляя пробежать в глазах темные точки. Альбинос в отражении удивленно сморгнул, не в силах принять и осознать сказанное. - Что? - едва слышно выдохнул Кевин. - Ру, ты шутишь. Точно шутишь. Однако карминноволосый был настолько серьезен, что это выглядело глупым фарсом. И Регнард, поджав губы, отступил, нахмурившись. Стало как-то холодно, когда герцога отпустили объятия парня, и тот отошел так, чтобы максимально соблюдать приличия - между слугой и господином. Будто и не было нескольких месяцев тайных встреч, начавшихся с выяснения отношений между вельможей и низшим сословие и продолжавшихся поцелуями украдкой, тихими вздохами и торопливыми объятиями на грани чувственности, в тишине садов и темноте беседок, хранивших тайны запретных встреч. В какой момент он решил разорвать эту связь? Пожалуй, тогда, когда с ужасом осознал, насколько стал зависим от каждой встречи с нахальным и невообразимо ярким ребенком несчастья. Влюбился в мужчину. И готов был даже ценой своей души спасти их обоих от позора и гонений. - Я всегда готов протянуть тебе руку помощи, мой лохматый герцог, - поклонившись, на грани слышимости прошептал альбинос. - Но ты сам прячешься от правды. И однажды горько об этом пожалеешь. Не сейчас - так потом. Это будет внезапно, как будто в тебе оборвалась струна. Не пойми меня превратно. В тот момент юный Барма не понимал, о чем говорит альбинос - дитя с глазами несчастий, невольно видевшее куда больше и дальше, чем все остальные, сверстники или более умудренные опытом. Ведь сам карминноволосый хотел лишь как лучше, хотел дать им шанс на счастье, разрешенное обществом. Наученный жить в жестоком, чуждом мире, Регнард не врал ему тогда, предрекая прозрение, избавление от лжи, которую тот сам себе придумал. Возможно, именно эти слова повлияли на то, что в будущем он стал собирать правду, укрывшись за тонкой вуалью иллюзий, сплетенных хитроумной паутиной. Даже это помнила безошибочная память Руфуса. И это показывало очередное зеркало, тот поворот судьбы, когда герцог мог бы исправить хоть что-то... Но что мог сделать испуганный семнадцатилетний юнец, полюбивший мужчину пагубной страстью вопреки нежным и трепетным чувствам к девушке? Никогда ему еще не было так холодно, как в вечер, который отразился в новом зеркале, когда предыдущее рассыпалось алмазной пылью, оседая на плаще и кончиках пальцев, растворяясь среди карминовых прядей вернувшейся сединой. Регнард все еще был вежлив, приветлив, мил с ним, но порой в его глазах отражалась глухая, дикая тоска, и руки альбиноса вздрагивали, стремясь обнять аристократа, но разум Кевина был куда сильнее, чем все его желания. Лишь взгляд да эта дрожь выдавали юношу, но улыбка тонких изящных губ оставалась непоколебима, как застывший на глади пруда лед. И сам карминноволосый мог лишь надеяться, что его улыбка столь же безупречна. Череда ошибок, от которых был не скрыться. Поимка Кевина, их прощальное не то "прости", не то "прощай", колкий поцелуй, отозвавшийся болью несказанных слов. Тридцать лет бесконечного скитания, как в тумане, попыток осознать свои ошибки, признать и понять - но ошибаться раз за разом. Попыток найти ту призрачную правду, о которой говорил Кевин, но которую не смог понять Барма. Воспоминания о собственной жизни, полной сражений, ссор и практически ненависти ко всему миру от собственного бессилия проносились чередой, и Руфус видел, как седели его волосы, как бледнели глаза, становясь льдисто-серыми. Он видел, как вернулся Брейк. Как смотрел уже единственным алым глазом, и цепкий взгляд все так же выхватывал аристократа из толпы, заставляя чувствовать себя на тридцать лет моложе и на несколько жизней старше. На одни оборванные крылья несчастнее. И тогда он сам думал, что связано это с трагедией Риверры, когда самый близкий и дорогой человек герцога оказался убийцей-контрактором. Годы научили Барму быть циником. Как они же научили Брейка - теперь уже Брейка - мастерски растворяться в тенях и появляться тогда, когда никто не ждет. В один из таких вечеров Руфус был безбожно пьян, и сейчас его постаревшее будущее с удовольствием бы отвернулось от зеркала, лишь бы не видеть и не воскрешать в памяти то, как он сам тянул к себе усмехающегося потерянной неловкой улыбкой Шляпника, как целовал острые скулы и слишком тонкую шею, как шептал несуразные несвязные вещи, стараясь дрожащими пальцами стащить одежду с растерянного альбиноса. Как говорил, что знает много - но недостаточно, чтобы наконец-то осознать всю картину. Что все еще не понимает, где ошибся и почему все так сложилось, так сложно, несуразно, безобразно и горько. Что не хочет лгать, но не знает, что такое правда, где ее найти, такую, чтобы она была объективной и беспристрастной. Он не помнил, когда они сместились к кровати, когда успели переплестись, как змеи, терзая друг друга ногтями и поцелуями, как Зарксис усмехнулся, принимая обессилевшего в борьбе со своими демонами аристократа, очищая его болью и снова воссоздавая крылья, которых так не хватало с момента их расставания там, в прошлой жизни. Помнил, как было жарко и душно, как не хватало воздуха, как горел кроваво-красным тогда еще видящий глаз, как белые волосы смещались с карминовыми, когда обессиленный, поддавшийся лихорадочному опьянению Зарксис упал сверху, стараясь перевести дух. Как трясло самого Руфуса - не от физической боли, которая придет потом, когда хмель выветрится из крови; даже не от осознания случившегося, что сейчас волновало мужчину меньше всего, а от переполнявших его чувств, впервые за долгое время давших ему снова ощутить себя живым. Настолько живым, что от этого было больно. И куда больнее было, когда утром они снова столкнулись в коридоре - но даже не взглянули друг на друга, проходя мимо. Лишь сам герцог прикрыл глаза, будто боясь обжечься от одного взгляда на дитя несчастья, да хрустнули костяшки от сжатой в кулак руки альбиноса. Гневный, обиженный взгляд прожег равнодушный и застывший. Не только Зарксис научился носить маски и играть роли... Но больше никогда, никогда он не приходил в спальню Бармы, ждал тот альбиноса или нет. Тогда он, уже седой старик по эту сторону зеркала, осознал, что, возможно, упустил последний шанс хоть оставшееся время провести с тем, кто тридцать лет жил в его сердце, испепеляя его болью и гневом - на себя ли, на любимого... Это была та ошибка, что осознаются не менее внезапно, чем и все остальные. - Я хочу знать правду, хотя бы сегодня, - самое первое зеркало возникло перед Руфусом, отражая сцену из первого кадра его персонального фильма ужасов и кошмаров. Брейк, почти слепой, склонился над ним, устало и обессиленно глядящим на своего извечного соперника, недруга... возлюбленного. Но все, на что хватило Руфуса, - притянуть этого невозможного и странного человека, не стараясь найти сфокусированность в слепом глазе, давно уже едва различавшем оттенки мира, и поцеловать. Поцеловать уже давно незнакомые сухие губы, потрескавшиеся и искусанные за годы службы. Целовать и чувствовать горечь невыплаканных слез на губах, болезненного отчаяния и разочарования в самом себе, потерянных лет и лжи самому себе. получать болезненно-отчаянных поцелуй в ответ, холодный уже потому, что сами они - лишь на вид юные создания. Тот последний поцелуй был обещанием герцога, что тот вытащит их из любой передряги, что он готов платить цену кровью за свои ошибки. Он был просьбой довериться карминноволосому еще хотя бы раз. Поверить, что Барма сумеет в этот раз сделать правильный выбор. Пусть бы тогда Зарксис не знал, что именно задумал сумасшедший эгоистичный герцог, но сам мужчина очень надеялся, что альбинос поймет. Когда пришло время сделать ставку, открыть карты и принять свой удар судьбы, он больше не колебался и сам шагнул навстречу своему предназначению. Последнее зеркало обернулось пылью, оставляя герцога в пустой черной комнате, у которой не было ни стен, ни потолка, и даже пол был обсидиановой черноты, оставляя в недоумении осознавать, что, возможно, сейчас и притяжение - лишь иллюзия, привычная разуму. - Веришь ли ты, что смог бы быть с ним, если бы вовремя сделал шаг навстречу и сказал правду? - тихо спросила Бездна, белым пятном садясь рядом с опустившимся на пол Бармой, уже принявшим тот облик, который соответствовал его преклонному возрасту. - Верую. Ибо абсурдно, - едва слышно выдохнул Руфус, и по щеке из-под уже почти слепых глаз скатилась слеза. Первая за долгие годы и последняя для него, уже опустившего голову на колени Белой Алисы в немой мольбе о колыбельной, от которой не просыпаются.