Pandora Hearts. Драбблы

Гневного Барму, скорого на расправу, злить боялись. И не зря: могучий ведьмак легко подтверждал свою дурную славу и расправлялся с обидчиками так, что потом диву давались, как вообще находили что-то от врагов лесного мольфара. Еще больше Руфус не любил, когда посягали на его собственность - или тех, кого он читал таковой. Под котелком жарко горит огонь, отражаясь кровавыми сполохами на кармине волос. Тонкие пальцы расплетали косу и пряжки плаща, чтобы усиленный диким колдовским пламенем жар не мешал ведьмовству. Зарксис бы уже давно объявил об их связи - чародея да ведьмака, вот только кривотолки и молва явно были не на стороне придворного мага. Они и помалкивали. Вот только каждый раз, когда статный Руфус входил в башню магов, где на самой верхушке жил альбинос, он неизменно натыкался на молодую наследницу престола, совсем дитя по сравнению с его возрастом. Леди Шерон не оставляла в покое парня ни на мгновение, словно преследование ее слуги было для девушки единственным занятием. - Миледи, у меня важное дело магического характера к лорду Брейку, - холодно сообщил как-то раз ей карминноволосый, устав ждать, когда у Рейнсворт проснется разум и она сообразит, что пора бы оставить волшебников наедине. Девушка подчинилась... но взгляд, которым она на прощанье одарила ведьмака, был взором жгучей ревности. Она явно догадывалась, что не магическими формулами занимаются эти двое в самой высокой и защищенной от людского взора башне два могучих мага. Каплей больше - и в котелке яд. Каплей меньше - и зелье не подействует. Выверенные движения, до крупицы идеальные пропорции трав. Синим морем колышется вокруг ковыль, мерцая при лунном свете. Где-то далеко каркнул ворон, предвещая беду. Сложный обряд, чаровницкий, от матери оставшийся, от ее матери, от матерей всего поколения. Опасный обряд, запретный. Покорность не была чертою, которая хоть когда-либо присутствовала в характере Бармы, и уже скоро понятно стало: соперница его тоже не была настроена на уступки. Все чаще она прерывала их, все более откровенными становились ее заигрывания с магом, все больше гневалась она на ведьмака, находя поводы отдалить его от Зарксиса. Ничего не мог поделать с приказами своенравной повелительницы придворный чародей, лишь пожимал плечами и урывал минуты, мгновения поцелуев - то нежных, словно растворяющихся на губах, то болезненный и диких, полных вожделения. Но ревность-змея уже показала голову, и ее желтые глаза заглянули в душу ведьмака, рождая не мысли - осколки мрака и отчаяния. Но не умел сдавать, не хотел проигрывать карминноволосый, и обратился к запретным искусствам. Стелет по земле черный дым, мешаясь с синевой полевых трав, и течет река, течет песня над варевом, как воды мертвой реки в царство усопших. Руфус не удивился бы. выйди мрачный Жнец на зов заклятия. Кроется тьма в тенях, ступает неслышно, словно дикая лесная кошка. Синим окрасилось алое пламя, отбрасывая мертвый блеск на острые скулы и черные, лихорадочно пылающие глаза. И только щеки алели, словно в лихорадке, да растянулись в безумной усмешке посеревшие губы. Познал Барма и жар объятий, и разделенную на двоих нежность, и пламенную страсть мага. Тот отдавал себя без остатка, забирая в замен самого мольфара до последней капли, выпивая его, словно чашу дорогого вина. Неустанен и яростен был напор его, бесконечны жгучие ласки, и страшился ведьмак, боялся, будто пламени пыточных костров, что придет день, когда на ложе мага не кармином рассыпется поток волос, а гречишным медом, и с такой же густой, обволакивающей страстью смотреть будут гранатовые глаза не в опаловую черноту, а в замутненный солнечный янтарь. Лишь от мысли такой в голове мутнело от гнева и ярости, и сплетались жгучие чувства в дикую песнь, похожую на зов бури. Не видать маленькой принцессе желанного ею мага, не коснется она его, не посмотрит никогда он не нее с тем же вожделением, от которого плавились кости и плоть, заходилось в тревожном, предвкушающем биении сердце и рассеивались, будто туман, мысли. Взвыли волки, тоскливо, сумрачно, и закрыли тучи Луну, словно и не было ее, белоликой. Тьма распахнула крылья, словно стремясь поглотить все, и в этой черноте бушевало синее пламя да шумел тревожно ковыль, невидимый, земной волной нареченный. Пылают травы и сплетаются в вареве, словно змеи шевелятся среди бурлящего водоворота. Горит песнь в горле, душа и обволакивая, и горит сердце ведьмака, не смиряясь. Знает он, что запретно колдовство его. Знает, что проклято, что нечистым зовется. Но горел бы он в пламени за него с радостью. Сгинул бы в пламени, стал золой и пеплом, да только знал бы, что не зря творит он магию. Из его рук примут что угодно, хоть родниковую воду, хоть серную кислоту. И Руфус прекрасно знал, что не станет даже спрашивать, что за варево в склянке, не усомнится. Лишь уголками губ усмехнется да выпьет, не отводя немигающего алого взгляда. Смело встретит его мольфар, не дрогнет ни на мгновение, не устрашится кары за злодеяние, за связанную с другим алую ленту судеб. Пусть последним в его жизни будет это колдовство, но платить эту цену доведется лишь самому ведьмаку, лишь он будет повинен. И жизнью своею, душой, плотью и кровью отвоюет счастье, так бесцеремонно и нагло разрушаемое слишком уверенной в себе девчонкой. Гнев ведьмачий велик и жесток, и пусть не рухнет он на голову соперницы раскатами гром и вспышками молний, но и счастливой никогда не будет она, коль скоро зелье будет готово... - Сумасшедший, - выдохнул рвано знакомый до боли голос, разрывая мрачную песнь. Спугнутая тьма отступила, снова сбегая в тень, и проглянуло робкое тревожное око Луны, освещая синий ковыль и перевернутое прямо в огонь зелье. Будто пелена спала с глаз ведьмака, и отступил он, защищаясь от укоризненно-гневного взгляда. Пеплом серебрились волосы, алым пылали глаза чародея, у ног которого расплескалось приворотное зелье. - И что же? Сожжешь меня сам? - с вызовов вскинул растрепанную голову Руфус, а в черных глазах - лишь тоска да боль, как полынь горькие, как ковыль беспокойные. Лишь останки тлеющего костра разделяют их, словно доля ведьмачья, но не отводили они взгляда друг от друга, словно сражались в невидимой схватке две бесконечно равные силы. - К чему? Я знаю, кому зелье-то предназначалось, - тонкие губы искривились в беззлобной усмешке, заставляя карминноволосого дрогнуть и поднять руки, будто защищаясь. Стыдливой краской полыхнули скулы, приоткрылся в полупритворном гневе рот ведьмака, но не дал маг и слова молвить, припав к губам в поцелуе. - Знаю я, чьей любви ты жаждешь, - шептал меж поцелуями Зарксис, сжимая в объятиях беспокойного любовника, готового не то целовать в ответ, не то кусать и рвать когтями разгадавшего тайну, словно дикий зверь, загнанный в ловушку. И правда - схватил придворный чародей преступника, возжелавшего против законов пойти, зелье запретное сотворить, суженого приворожить. Да вот только не знал мольфар, что не сработало бы его колдовство: отдал уже возлюбленный сердце пламенное, полюбил накрепко, на веки вечные. Не знал он, кому принадлежала любовь колдуна. И не собирался Зарксис открывать своенравному аманту тайну свою, но знал: примет из рук его и воду родниковую, и кислоту, улыбнется, не отводя взгляд и выпьет. И ни одно колдовство в мире не заставит его покинуть Руфуса.