Pandora Hearts. Драбблы

Сколько себя помнил Зарксис, ему казалось, что на роду альбиноса было предначертано стать магом. С самого начала с ним творилось все, что только угодно, но только не нормальные человеческие события. Начиная от встречи с оборотнем в детстве и заканчивая самой настоящей юной ведьмой, потомственной колдуньей и просто опасной противницей. К слову, у этой ведьмы были шикарные карминовые волосы, острые черты отчего-то не особенно женственного лица, скверный характер и привычка носить мужскую одежду, прикрытую сверху плащом, абсолютно не дававшим разглядеть, какого размера у этой дивной стервозной леди грудь. Но ведь красива была она настолько, что захватывало дух. Юный маг вздохнул и подпер ладонью подбородок, не отрывая взгляд от надменной красавицы: узнать бы, что там под эти плащом, да вот только на попытки флиртовать леди Барма реагировала очень остро и болезненно, отшивая ухажеров так, что, казалось бы, и плохого не сказала, и все равно как-то больно и обидно становилось. Благо, у нее хватало благородства и ума не проклинать незадачливых влюбленных. — И что ты в ней нашел-то? — виконт Луннетс присел рядом, проводив тоскливым взглядом прекрасную Шерон: дочка правителя обладала характером, который мало чем отличался от стервозности ведьмы, а уж замахнулась она в качестве избранника не меньше, чем на юного придворного мага. И девушку совсем не смущало, что на вид почти что подростку было за пятьдесят: у магов границы времени были весьма размытыми. А вот сколько лет наследнице ведьмовских знаний — это был еще тот сложный вопрос, ведь ей, одаренной и сильной, не составляло труда скрывать свой истинный возраст, также не имевший особенной власти над ней. — И сам не знаю, — рассеянно откликнулся парень, горько вздохнув и снова сосредоточив все свое внимание на карминноволосой ведьме. — Но я стал бы для нее драконом, если бы мог знать, что это растопит сердце леди Бармы. — Да я и сам бы не против, — не менее тоскливо откликнулся блондин, провожая взглядом Шерон, которая бегала между гостями и порой куда-то забирала ведьму. — В конце концов, маг я или не маг?! — разгневанно воскликнул Зарксис, подскакивая со своего места; алые глаза запылали так, словно это были два раскаленных уголька, и Лиам невольно отшатнулся, ощутив сгустившуюся вокруг чародея ауру. — Не удастся влюбить — приворожу! Не приворожу — завоюю! Что угодно, но она обязательно станет моей — невестой или женой. — С ума сошел? Она тебя в мелкий порошок сотрет! — попытался было отговорить друга виконт, однако Брейк явно уже что-то втемяшил в свою пустую голову, так что парню оставалось только понадеяться на благоразумие ведьмы: убивать придворного мага все-таки было дурным тоном. — Лучше бы ты ее просто напоил… Хотя бы безопаснее. *** Говорили, что ведьмина сила хрупка, пока не войдет в свой расцвет, и первый поцелуй, первый цветок юной души, станет точкой для могущества ведьмы — если она не станет избранницей своего возлюбленного и тот не свяжет свою душу с душой колдуньи. Матушка, заплетая косу наследницы, пела о травах, синих, словно колдовской огонь, о чистоте и искренности, о том, что возлюбленный ведьмы разделит ее силы и увеличит во много раз — но дорогой для нее ценой. — Осторожно, Ру, не влюбляйся с первого взгляда. Сто троп пройдешь, сто лет проживешь, прежде чем найдешь своего. Не влюбляйся, не дари своего цветка. Лети дронтом от любви, — приговаривала мудрая, но несчастная женщина, закрепляя толстую карминовую косу травяной лентой. И ведьма слушала мать. Ведьмы рода Барма хранили свою невинность до свадьбы, даже поцелуя не даря жениху — до момента, пока тот по колдовскому обряду не свяжет их души. Но взамен они отдавали себя своим избранникам. И сгорали, будто птицы Феникс. Барма рано лишилась своих родителей и накрепко усвоила, что любовь — пламя: стоит оступиться, так сгоришь, будто свеча. Беловолосый маг был красив, умен и статен, пусть и характер его был вполне под стать ее собственному. И за это она, ведьма, ненавидела своего коллегу. Еще бы, мальчишка подсидел ее — метившую на место придворного мага. Она ворожила и колдовала, танцуя среди мяты и вереска безымянные ритуалы, полные мощи с самого первого рассвета этого мира, а он корпел над свитками, словно сыч, изучая созданные магами заклинания. Знал ли он, белый, как снег, и юный, будто весенняя трава, что есть истинная магия? Как зачаровать деревья и травы, как петь с волками и говорить с луной? Надменный Зарксис смотрел на нее пьяными глазами и хвалился, мол, сокровище рода Барма достанется ему, и не поздней Рождества. Сколько же нахальства и самоуверенности было в голосе этого юнца! В ответ женщина лишь усмехалась, изогнув свои прекрасные яркие губы в усмешке, — и не верилось чародею, что не касался никто колдуньи. Невозможно устоять перед ней, чаровницей с волосами цвета вина и крови. Да и поклонников у прекрасной и таинственной леди было достаточно — даже молодой советник Оз, известный своим обаянием, стремился сблизиться с ведьмой, несмотря на то, что та не была представлена ко двору и не была его частью. А уж Безариус разбирался в красоте — в том числе и мужской, если верить слухам. Но когда Брейк думал о том, что этот светловолосый ловелас мог хоть пальцем коснуться его избранницы, пальцы сами начинали чертить руны испепеления. Лишь одна мысль о подобном заставляла альбиноса ревновать, и алые глаза Дитя Несчастья темнели, предрекая беду. К счастью, те капли магии, оставшиеся в крови Оза от его предков-колдунов, вовремя подсказывали хитрому парнишке, что пора бы быстро сбежать из общества придворного мага, иначе его будут сметать веником или оттирать от стены кровавое пятно. Маг пришел к ней сам, словно бросал вызов, и Барма с удивлением смотрела на него, не веря своим глазам и с настороженностью следя за каждым движением своего незванного гостя в ее обители. Не на своей территории — а дерзок, словно она пришла к нему в башню. Дронт, ее Хранитель-фамилиар, нервно переступал с лапы на лапу, косясь на мага и чуя смутное беспокойство по отношению к столь нежданному визитеру, да ничего не мог поделать и подсказать своей подопечной, как поступить, лишь сердце Ру неровно забилось, предательски сбивая дыхание от волнения, охватившего женщину волной эмоций. Она даже не стала испепелять его сразу, любуясь статным красавцем из-под черных, словно Бездна, ресниц. Она практически не слушала, что говорит этот самоуверенный наглец. Практически не заметила, как он преодолел расстояние между ними, а горячее дыхание обожгло губы, заставляя облизнуть их в безотчетном жесте и отстраниться, прежде чем случилось непоправимое. Он опасен для нее, дик, непредсказуем, своеволен, словно ветер с севера, несущий ураганы и холодные снега с вершин гор. Он слишком красив даже для горячечного видения, и когда его глаза темнеют, пропитываясь страстью и желанием, будто вином, Ру чувствовала, что не в силах сопротивляться магическому обаянию этого человека. Когда он улыбался — так уверенно, будто бы она уже принадлежала Зарксису, — ведьма даже лишь из одного фамильного упрямства бежала от него, стараясь унять ноющее сердце, рвущееся обратно, шепчущее замереть, что бы не предпринял полоумный маг. Из упрямства и гордости на такие взгляды она отвечала колкостью и проклятиями, раз за разом волной разбиваясь об искусные щиты слишком предусмотрительного для своей наглости придворного мага. И тот не давал ей спуску, раз за разом отвечая дерзостью на ядовитые комментарии Бармы. Казалось, придворные скоро начнут делать ставки — если не на то, когда они убьют друг друга, так на то, когда же наконец Ру и Брейк сольются в ритуале, известном каждому жителю королевства лет с пятнадцати в подробностях, как и то, что после этого ритуала в штанах и волосах может оказаться гораздо больше сена, чем можно было бы представить. Ведьма должна оставаться нецелованной — даже если это заставляет ее грызть губы от почти волчьего отчаяния и чаще обращаться к звездам в попытке найти ответ на вопрос, правильно ли поступает. Но если Барма не хотела лишиться дара прежде времени, то должна быть стократ осторожней. Ветренный придворный маг не лучшая партия для мольфарки из лесов. И глаза у него — дикие, пьяные, как вишня, утопленная в вине. *** Мальчишка настойчив, упрям, и какими заклинаниями его не посылай, как не проклинай, все равно находит путь, хоть в леса убегай, хоть в поля, хоть к океану, словно дети Морганы, влекущие в Авалон, навстречу смерти и миру духов. И ничто не остановило — даже правда. Наследница рода Барма — мужчина. Первый среди всех женщин сын. Но он настойчив в своей мании. И руки у него жгут огнем, сжимая запястья почти до боли. И губы — горячие, будто пламень, а целует — ненасытно, жадно, даже жестоко, будто душу выпить хочет. Ведьма должна остаться нецелованной до момента, пока избранник не станет принадлежать лишь ей. Но что делать ведьмаку, поддавшемуся на уловки мага? Не испугался Зарксис, совсем не девичью грудь обнаружив под просторным одеянием. Не сбило это его желания, столь очевидного, что оно обезоруживало и заставляло забывать слова заклятий, столь сильного, что замирал мольфар в растерянности. Говорила матушка — обернись дронтом, лети за моря, и забудет в разлуке сердце того, кто ранил так глубоко, то и не достать до этой раны. Говорила матушка — лечит время, хоть и медленно, но все уйдет, все проходит, пока сила твоя наливается и растет. Обернется слабость силой. А как предаст тебя? Куда ты пойдешь? Какой болью и смертью отзовется магия на разбитое сердце? Дети рода Барма не были слабыми, злыми или жестокими, они всегда были вне цветов и оттенков, уходя в темноту от дрязг и раздоров обычных людей. Не хотел бы Руфус становиться первым черным магом в роду только из-за того, что у него хватило упрямства и своевольности влюбиться в мужчину — соперника и даже противника, коллегу по магическому ремеслу. Хватит уже того, что он сам стал первым мужчиной, прерывая ведьмовской род. Да только не впрок пошла наука, стоило лишь пьяным от страсти глазам поймать взгляд пыльно-черных, словно угольки, очей. И снова начинало сердце заходиться в неистовом ритме, толкая на безумство, столь рьяно отрицаемое его погибшей от собственной любви матери. Он не знал, как это случилось и почему, но отчего-то казалось, что все правильно. Правильно подставить шею под горячие губы, прижавшись так, что бедром он ощущал выступающие косточки таза, пока альбинос дрожащими руками сдирал этот чертов просторный плащ и пытался не разорвать тонкую ткань рубашки, а собственные пальцы, холодные от волнения, расправлялись со шнуровкой форменной мантии. Правильно, когда Зарксис с раздражением выкинул мешающую ткань куда-то в сторону и оставил след зубов на плече, заставляя Руфуса морщиться и шипеть, вонзая ногти в практически полупрозрачную кожу. Правильно было закинуть ноги на бедра мага, когда тот, магией и собственными пальцами готовил ведьмака, уже не слишком нежничая от накатывающего, словно девятый вал, возбуждения, столь явно обозначившегося и не скрытого одеждой, что Барма отводил взгляд и краснел, вспоминая десятки и сотни фантазий и мыслей. И хоть фантазия была далека от реальности, как и холод стены, к которой его прижало дрожащее горячее тело распаленного страстью альбиноса, сейчас карминноволосый совершенно не возражал, непривычно покорный. Белые волосы, будто сияющие в темноте, были настолько мокрыми, что казались пепельными, липли к влажному лбу. Рваное дыхание срывалось на хрипы и рычание, а уцепиться за взмокшую кожу можно было только ногтями, если хотелось в принципе удержаться, и кровавые полумесяцы уже отметили плечи мага. Безумный ритм сводил с ума, и даже холод стены и сквозняк, гулявший по комнате, не могли отрезвить опьяневшего от неизвестной ему магии прикосновений мольфара. Собственные волосы лезут в лицо, и ведьмак, уже не только целованный, снова тянется к искусанным губам в попытке напиться запретными поцелуями. Чародей не торопится, но дарит эти поцелуи, сушащие, голодные, впиваясь ногтями в бедра карминноволосой бестии, и в комнате, несмотря на открытые окна и осень, жарче, чем в южных странах с песчаными бурями и солнцем, выжигающим все живое. Они жались друг к другу, словно не могли оторваться, словно от того, насколько близко два одаренных магией существа, зависит не только их жизнь, но и существование этого мира. Кармин и снег мешались вместе, и глаза, алые, словно кровь, не могли насмотреться на раскрасневшегося Руфуса, впитывая в себя, отпечатывая на сетчатке образ. Как он прекрасен сейчас, раскрасневшийся, отмеченный им, Зарксисом… И будь, что будет. Барму хотелось целовать, пока хватает воздуха, пока в глазах не потемнеет, даже сейчас, когда они сплелись единым клубком, и он ощущает всем телом дрожь мольфара, лишенного невинности. Брейк знал, что бывает с предавшими любовь ведьмы, как мстят обесчещенные колдуньи. Он шептал бессвязно о чувствах, горевших огнем — и обжигавших светлую нежную кожу карминноволосого. И продолжал ласкать, раз за разом врываясь в податливое горячее тело, стремясь навеки присвоить себе его, привязать так, чтобы никто и никогда не смог их разлучить, даже сама Бездна. Черные глаза распахнулись от удивления и наслаждения, гибкое стройное тело содрогнулось, выгибаясь так, будто позвоночник стремился сломаться от напряжения всех мышц в теле мужчины. И Зарксис не выдержал, сжимая крепче в объятиях Руфуса, сведенный не менее сладкой судорогой, и затем уткнулся носом в шею, рвано выдохнув и стараясь надышаться ароматом мяты от спутанных карминовых волос. И будь, что будет. Эта непокорная ведьма принадлежит только ему одному. Отныне и на веки вечные. Бледные тонкие губы тронула нехорошая усмешка: пусть не рискнут покуситься на «невесту» чародея, ради своего же блага.