Pandora Hearts. Драбблы

      На кухне — прохладно, пол холодит ступни, и лёгкий ветерок овевает обнажённые бедра. Кофта немного великовата и сползает с плеча — и как эта вешалка с руками-граблями носит его? Худой, как щепка, а длинный. Руфус перекинул за плечо низкий хвост и поддел яичницу лопаточкой, проверяя готовность. Всего ничего осталось.       — И зачем ты так рано встал? Я бы приготовил все, — талию обвили худые костлявые руки, а на плечо опустилась растрепанная голова, щекоча недавно подстриженными и еще колкими кончиками. Зарксис ещё спал, пусть у него и хватало наглости прижиматься так плотно, что сквозь тонкую ткань хлопчатобумажной кофты Руфус чувствовал мышцы груди и, казалось, ровное биение сердца. Брэйк громко зевнул и ткнулся холодным носом в шею, словно кот, требующий ласки.       — Там холодно без тебя… — пробормотал альбинос, немного сжимая объятия и даже приподнимая Руфуса на пару сантиметров в шуточной угрозе унести обратно. А может, и не совсем шуточной, кто его разберёт.       — Сгорит, — сложно сопротивляться, когда он, такой домашний, куда-то снова пытается утащить своего аманта, но очередной пожарчик им тоже не нужен: хватило горящих синем пламенем спагетти и испорченной кастрюли.       — Сгорит, — согласился Брэйк и выключил плиту, дотянувшись до кнопки, не разжимая объятий. — Тем более, что она готова.       — А как же кофе в постель? — пусть Заркс не видел улыбку своего рыжего чудовища, она слышалась в голосе, тихом, пропитанном сдерживаемой, спокойной нежностью. Если бы рыжий был против, то уже давно бы отогнал от себя беловолосый раздражитель, но он любил эту утреннюю игру.       — Не хочу кофе. Хочу тебя в постель, — альбинос развернул к себе Руфуса, и тот с удовольствием ответил на поцелуй, зарываясь пальцами в белые, как снег, волосы, в которых серебром и золотом мерцали лучи рассветного солнца.       Было ли это возможно? Он — не лицемерный герцог, вынужденный держать маску, готовый покончить с собой ради сумасшедшего плана, который вполне мог полететь ко всем чертям в Бездну, если остальные участники спектакля не догадаются. Заркс — не маньяк-убийца с посттравматическим синдромом и старыми шрамами по всей душе, кровоточащими виной и неотпущенными грехами. Они сохранили свои имена, но за окном не Риверра и не Сабрие, а Нью-Йорк, и по улицам несутся блестящие машины вместо карет, запряженных породистыми лошадьми. За окном не средневековый антураж и кринолиновые платья, а неумолкающие улицы и высотки из стекла и металла. И все это вперемешку с золотым светом, который никогда не угасает, при любых погоде и времени суток. Все, от взгляда напротив, родного и близкого, до пролетающего в небе самолёта, пронизано золотым светом. И вечностью.       Как же хорошо, что все свершилось уже после освобождения Ядра Бездны. Руфус не хотел знать, какой была золотая вечность с перемешанными в ней эпохами до того, как белая, как снег, девочка, перестала существовать. Брэйк — не хотел вспоминать полное боли и одиночества место, похожее на кошмарный кукольный домик, в центре которого плакал, захлебываясь, сошедший с ума всесильный ребёнок. Они просто жили здесь и сейчас, насколько к ним вообще применимо понятие жизни в их метафизическом состоянии.       Смерть настигла их тогда, когда они меньше всего были к этому готовы: Зарксис так и не узнал, что Руфус давно простил Кевина и все так же ждал; Руфус так и не узнал, что смешной белый рыцарь Сен-Клеров никогда не передавал своего аманта, а Брэйк — не прекращал любить. Но Бездна — в её изначальном варианте, не скованном разумом неповзрослевшей Белой Алисы — куда умнее и сильнее, чем двое смертных, которые не сумели разобраться ни в себе, ни друг в друге. Она — всеведущее существо, способное на невероятное. Куда более милосердная, чем обиженный на все ребёнок.       Когда Барма открыл глаза в своей постели в новой квартире, Заркс был на работе — имитации реальной жизни, разумеется, ибо ему предстояло ещё сто лет ждать своего часа. Когда Брэйк вернулся, Барма ещё не мог привыкнуть к тому, что ему снова двадцать лет, и он не покрыт скомканным пергаментом морщин, а волосы снова насыщенного карминового цвета. Когда они столкнулись в дверях, оба уже понимали, что им предстоял долгий разговор. А где-то среди золотых пылинок танцевала и смеялась Бездна, радуясь удачному свершению своего плана.       Сколько уже прошло времени? В Бездне оно течёт незаметно, и лишь немногие могли точно сказать, сколько им осталось. Но все равно было не принято спрашивать. Люди просто жили дальше, приспособившись к новому для них миру. Заркс наладил контакт с Сен-Клерами, жившими неподалёку, общался с взрослой Эмили, прожившей следующую жизнь счастливо. Барма через пару лет встретился с Шерил, тоже ставшей юной девушкой в объятиях Бездны, и Зарксис словил себя на том, что понимает, почему Руфус так влюбился в очаровательную Рейнсворт. И даже немного ревновал своего аманта к его старой подруге.       Брэйк с Руфусом часто гуляли: если так подумать, то у них почти не было нормальных свиданий. В юности они больше боялись, что их раскроют, а Кевин ещё и отвечал за маленькую Эмили Сен-Клер, что не располагало к долгим прогулкам. Теперь в их распоряжении были все парки и укромные уголки мира, куда они могли добраться в считанные секунды, пользуясь силой Бездны.       Руфус любил, когда Зарксис начинал танцевать под зажигательную музыку на центральной площади Парижа. Высокий, худой, кажущийся нескладным, но гибкий и ловкий, он в кроссовках, джинсах и свободной рубашке, накинутой поверх футболки, был так ограничен, что если бы Барма не забывал постоянно фотоаппарат, то память устройства уже давно была бы переполнена фотографиями Брэйка. Зарксис обожал, как Барма, повязав на шее шарф вместо своего излюбленного платка и накинув лёгкое пальто на плечи, смотрелся в деловом костюме на фоне вызолоченных осенью кленов где-нибудь в парке в Манхеттене, аристократ до мозга костей, который потом, ругаясь, вытаскивал из густой шевелюры ещё гибкие и мягкие листья, в которых его «искупал» Зарксис. Это были самые мирные моменты, и оба они не любили вспоминать жизнь в Риверре, полную боли, обид и непонимания.       И все же из счастье всегда было слишком хрупким, чтобы они без оглядки верили в его нерушимость. Тихая грусть в глазах Руфуса, делавшая его ненадолго похожим на себя прежнего. Бессильная ярость, сжимавшая ладони Брэйка в кулаки. Сто лет побегут слишком быстро, чтобы они успели наверстать упущенное в прошлой жизни. А потом…       — Сколько у нас еще осталось? — Зарксис коснулся губами костяшек, притягивая Барму ближе к себе, кончиками пальцев скользя вдоль линии позвоночника вверх, чувствуя, как по коже бегут ласковые электрические разряды удовольствия.       — Ты же помнишь, что это табу? — полушепотом откликнулся Руфус, выгнувшись навстречу от лёгкой щекотки, и прикусил губу, слегка жмурясь. Брэйк всегда пользовался своей властью над Руфусом, зная, что тому нравится, а за что альбинос получит по макушке. Барма восхитительно смотрелся на чёрном постельном белье, и Зарксис отлично знал, что Руфус разделяет его мнение — в том числе и касательно себя, белого, как мрамор, на чёрноте ткани. А вот соседи бы их двоих ненавидели, если бы эти самые соседи у парней вообще были. Впрочем, это же золотой рай, а Бездне они по какой-то причине очень даже полюбились, чтобы она время от времени делала им приятные подарки.       И все же этот день приходит. Барма чувствует это, как и Брэйк, и это кажется ударом в солнечное сплетение. Зарксис разбивает в кровь костяшки о стену, а Руфус потом укачивает альбиноса, обнимая так крепко, как только может, не желая его отпускать ни на мгновение. У поцелуев солёный и горький привкус, и от этого внутри дрожит невидимая струна, натянувшись до предела.       — Сколько? — хрипло спросил Зарксис, цепляяс пальцами за спину Руфуса так, что юноше было даже больно.       — Три года ещё, — в этот раз Барма ответил, вздрагивая, когда Брэйк хрипло рассмеялся ему в шею, цепляя кожу губами.       — Смотри, не родись моим братом.       — Действительно, инцест — это будет немного чересчур даже для нас.       Барма старался не замечать, как пальцы Зарксиса впивались в спину. Зарксис делал вид, что не видел, как дрожали губы Руфуса. Последние минуты щелкали внутри, неумолимые, как печать Бездны, и они закрыли глаза, чтобы не видеть, как на долгие годы исчезает любимое существо. Последние капли в песочных часах опадали хрустальным звоном разбивающегося сердца. Последний поцелуй оказался горьким, как море. ***       — Интересный эскиз, — тату-мастер всматривается в зубчатый круг, в который словно вписана стрелка часов на фоне чернильного узора, похожего на волну или разрыв. Мужчина мог поклясться, что видел уже такой символ, но никак не мог вспомнить. Пожалуй, он бы запомнил, если бы ему приносили что-то похожее или он увидел символ на улице. Стоящий перед ним студент неопределённо улыбнулся и переступил с ноги на ногу, наблюдая за реакцией мастера на рисунок.       — Я бы хотел её набить слева, где сердце, — произнёс парень, явно нервничая.       — Будет больновато, кожа чувствительная, — хмыкнул мужчина и покрепче затянул хвост карминовых волос. — Есть какие-то вопросы?       — Есть, — студент улыбнулся, щуря красные глаза. — Вы свободны сегодня вечером?