Pandora Hearts. Драбблы

      В залитой солнечным светом церкви тихо, спокойно и немного прохладно. Нет ни одной души, кроме единственного - герцога с огненными рыжими волосами. Казалось, что он замер статуей, и точеные черты лица казались вырезанными из мрамора, как и изломы запястий, даже локоны и завитки гладких, мерцающих бликами прядей - словно из красного дерева.       Пусть сложенные в молитвенном жесте руки Бармы, склонившего голову, донельзя красивы, даже обвитые тонкими, но крепкими стеблями вьюнка, во всей фигуре чувствовалось отчаянное смирение. Ибо такова судьба полюбившего трижды несчастливо - умереть от цветов, прорастающих сквозь собственное тело. В этом нет никакого смысла, никакой логики. Таковы законы мира. И Руфус сидел, залитый солнечным светом из высоких окон, уткнувшись лбом в собственные запястья, опираясь локтями о спинку скамьи перед ним. Будто молился, внезапно за свои шестьдесят лет обретя какое-то подобие веры. Будто жаждал милосердия - которого он никогда не видел по отношению к себе.       Когда он ощущает жжение в пальцах, то сначала не понимает, в чем дело, ведь это такая мелочь. Это почти не больно: просто легкое, неприятное жжение, как если бы мужчина обо что-то обжегся, даже и не заметив сам повреждений. Прикоснулся кончиками к раскаленной сковородке или к котелку. Когда спазмом сдавливает горло, от этого почти невыносимо, но все ещё явление выглядит обыденным и простым - глупой затянувшейся простудой, аллергией, началом астмы. Вот только все оказалось намного сложнее - и Барма слишком отчетливо понимал это, когда ночью просыпался от душащего его кашля, больше похожего на тиски, сдавившие легкие. Он не мог ни позвать на помощь, ни закричать, только цепляться пальцами за горло, содрогаясь наполовину в кашле и наполовину в рвотных позывах, чувствуя, как боль сковывает тело, отдаваясь в позвоночнике, ребрах и сердце колкими электрическими спазмами. А когда приступ проходил, на полу лежали скомканные цветочные лепестки, покрытые кровью и слюной. Белоснежные лилии и ромашки вперемешку с ликорисом. До утра Руфус так и не засыпал уже которую ночь, и по щекам сами собой текли горькие слезы, пока опустошенный мужчина смотрел в потолок, не в силах пошевелиться и ожидая, когда новый приступ снова скует тело болью. Но с рассветом только мокрая от слез подушка да злосчастные цветы напоминали о том, что срок аристократа близится к концу. Барма так надеялся, что феномен Зарксиса Брэйка спасёт от закона, который еще никому не удавалось обойти. Феномен человека, сумевшего избежать, казалось, неминуемого. Но немилосердная судьба не планировала поблажек для своего подопечного.       А закон был прост донельзя: полюбивший трижды и отвергнутый умрёт в муках, убитый цветами своей любви. Трижды метка на груди могла двинуться вперед, делая свой оборот, у кого-то заметная, прямо на коже, а у кого-то - внутренняя, спрятанная под ребрами и никогда не показывавшаяся наружу, как печать Контрактора. Барме никогда не везло на печати, проклятия и особенно - чувства, словно бы сама Бездна была против того, чтобы мужчина испытывал к кому-либо привязанность. Сначала был Регнард, солнечный, огненный, живой, как первозданное пламя, чистый и невинный, будто девственное покрывало зимы. Такой же белоснежный и холодный, как вековечные фьорды. Руфус, будучи подростком, как и юный слуга Сен-Клеров, тайком наблюдал за альбиносом, смотрел, как на личное божество, впрочем, как и многие девушки, не меньше, чем сам молодой наследник, идеализировавшие "белого рыцаря". Барма, будучи перспективным женихом в самом расцвете красоты и юности, был желанным гостем на любом приеме, но упрямо выбирал именно те, на которых точно будет его любимое и прекрасное божество. Подросток жадно ловил каждый взгляд и каждое движение Кевина, мечтая когда-нибудь хотя бы прикоснуться к альбиносу, а не просто кивнуть ему издалека, как положено по статусу. Увидеть эти алые, кровавые глаза Несчастья вблизи, рассмотреть каждую прожилку в алой радужке. Обнять как можно крепче, чувствуя каждой клеточкой изгибы крепкого, тренированного тела и выступающие острые кости, ощутимые сквозь ткань одежды. Он и не мечтал ни о чем больше, чем случайные объятия, соприкосновения, улыбка этих тонких, узких губ. И он хотел ощутить мягкость кожи, длинного хвоста волос, был почти одержим мыслями о любимом им человеке. Однако сам по себе Руфус понимал, что Регнард не обращал внимания на аристократа, полностью сосредоточенный на своей юной воспитаннице, любящий исключительно ее. Барма порой даже завидовал маленькой хрупкой Эмили, этому чистому светловолосому ангелу с синими глазами, потому что ей принадлежали внимание и любовь Белого Рыцаря, ее защитника и лучшего друга. Но ревновать к маленькой девочке... Это казалось еще более неправильным, чем влечение к этому очаровательному и благородному рыцарю. Она ведь только ребенок, которого опекал Кевин, как свою сестру. И все же Барма искренне надеялся на симпатию, кроющуюся в улыбках и взглядах юного рыцаря.       Но в момент, когда Руфус порывисто коснулся губ Кевина в целомудренном, неловком поцелуе, выловив юношу в одном из укромных темных коридоров, он понял, что тот совершенно холоден к нему, как лед вечных фьордов на далеком севере. На беду - не только виновато улыбнувшийся Регнард был свидетелем слабости аристократа.       - Ты мой внук, наследник семьи Барма, а юному герцогу негоже думать о слугах, и тем более - о мальчишках, - Артур отчитывал парня раздраженно, зло и гневно, а тот только и мог, что сжимать за спиной кулаки, выпрямившись в струнку, и чувствовать, как на личных часах осыпается пеплом первый сектор отведенного времени. Он чувствовал боль и холод, разливавшиеся внутри, словно ледяная вода, однако ничего не мог с этим поделать - разбитое сердце, познавшее первую неудачу, не желало согреваться призрачным теплом солнца.       До последнего Руфус не мог поверить, что именно светлый, нежный, чистый, как ангел, Кевин был тем самым убийцей, Красноглазным Призраком. Это было одной из первых ран, нанесённых ещё наивному и доверчивому подростку. Цветы уже тогда поселились у него под сердцем, греясь в крови и ожидая своего часа.       Второй была Шерил Рейнсворт, прекрасная, светлая и чувственная, как и Кевин, такая похожая на его первую любовь и одновременно не такая. Они были во многом похожи. Любовь, чистая, яркая и незамутненная, была в их глазах, а характер обладал тем самым стержнем, который в свое время позволил разглядеть в неприметном, пусть и экстравагантном Кевине того, в кого влюбился без памяти. Их похожесть была удивительной, и отчего-то сердце захотело согреться, проверив в невозможное.       С виду такая хрупкая, очаровательная девушка, сидящая в инвалидном кресле почти с детства, на первый взгляд казалась просто милой куколкой, которая каким-то неожиданным образом заблудилась в огромном здании Лайтвиджской академии, неуместная и органичная одновременно, будто нежная фея в кукольном доме. Поначалу Руфус даже не воспринял незнакомку серьезно, когда увидел светловолосую нимфу, немного растерянно оглядывавшуюся в огромном коридоре. Её тонкие руки лежали на подлокотниках, словно она сидела на троне, головка вскинута вверх, а в глазах - спокойствие и уверенность. Возможно, даже мудрость, которую не мог понять заносчивый мальчишка, которой обладала юная девушка.       Он подошел к ней, самоуверенный, как и обычно, будто бы маленькое, наглое божество, и тут же насмешливая красавица, гордо встряхнув точеной головкой, ответила ему с той же высокомерной усмешкой, словно бы отзеркаленной ему, слегка щуря блестящие от улыбки глаза. И юноша почувствовал, как по позвоночнику пробежала знакомая искра, поджигающая все внутри, будто адским пламенем, и в груди все перевернулось песочными часами, новым оборотом печати в груди, зубцами цепляющей ноющее сердце. Он снова был влюблен - в светлокудрую красавицу, сидящую в инвалидном кресле ничуть не менее величественно, чем на престоле, истинную королеву с мудрым и грустными глазами. Еще ни одним человеком Руфус не восхищался так искренне и бесконечно. Кроме Кевина, о котором он не вспоминал уже несколько лет, хороня под пеплом выжженной души едва успевшую подзажить рану, которая будет ещё долго, очень долго болеть в дождливые дни.       Шерил еще не влюблялась, она была чистой, невинной и юной девушкой, которой не было равных по красоте и нежности, по силе духа и стойкости, она не могла не вызывать восхищение, слишком граничащее с преклонением. Она не влюблялась и даже не знала, что это за чувство, но твердо понимала, что ей весьма и весьма симпатичен рыжий, как огонь, мальчишка-иностранец, с белой кожей, длинными чёрными ресницами, улыбкой тонких губ и характером, явно оставлявшим желать лучшего, слишком самоуверенный, нахальный, наивный и бесхитростный. Слишком чистый для этого мира. И в какой-то момент у Бармы зародилась надежда. Может быть, в хрупкой красавице таится та сила, которая могла бы спасти его и без того искалеченную душу, раз она сумела принять молодого герцога со всеми его недостатками, заскоками и проблемами. Попытаться стоило - в конце концов, у него было еще две попытки, прежде чем Бездна поглотит его душу. И отчего-то юный герцог искренне желал, чтобы именно маленькая герцогиня стала его избранницей. Он всецело верил ей, до последней капли крови, всем своим наивным и все еще умеющим любить сердцем.       Рейнсворт не была воодушевлена этой идеей, она кусала губы и краснела, сминая пальцами платочек, который вертела в руках время от времени. Но она смотрела внимательными, грустными глазами на Бару и просто не могла ему отказать, двое уже зная про исход эксперимента своего друга. Это было жестоко - куда более, чем если она позволит парню эту попытку, отнимая шанс на счастливое завершение его истории. Шерил была слишком умна - и все же в этой ситуации её блестящий ум не мог подсказать решения, которое меньше всего ранило бы душу юноши. Она кивнула, соглашаясь, и смущенный собственной просьбой Руфус, краснея, коснулся губ юной девушки в целомудренном, ласковом и нежном поцелуе, полностью отражающем отношение аристократа к своей подруге. Он чувствовал её тёплое приятное дыхание, земляничный привкус помады и немного - лёгкую горечь вины.       - Прости, мой милый... друг, - ощущалось, что Шерил говорит через силу, и ей жаль, на самом деле жаль красивого доброго парня с грустным взглядом темных глаз. Второй поцелуй - снова фиаско, и острая боль в груди напомнила: попыток осталось всего ничего, цветы уже ждали своего часа. Все, что позволил себе Барма, - коснуться похолодевшими губами изящного запястья и улыбнуться в ответ своей прекрасной подруге. Она понимала его, но не могла полюбить в ответ. И Руфус не винил ее, просто не мог.       Когда в его жизни появился похожий на Кевина, как две капли воды, Зарксис, Барма посчитал его извращенной галлюцинацией истерзанного, разорванного в клочья разума, заледеневшего в невозможности влюбиться, но отчаянно желавшего хоть какой-то надежды. Он думал, что больше никогда не сможет даже симпатизировать кому-то, что навеки останется со своей последней попыткой, нянча на руках детей и внуков Шерил да вспоминая свою первую искреннюю любовь, к которой он рискнул подойти. Но у Бездны были совсем другие планы - и у этих планов был один алый глаз и белые, как снег волосы, а ещё искривленная, ледяная улыбка.       Они были похожи, будто тиснения одной печати, и разные до самого своего основания. И видимо, почти полная смена личности Кевина послужила кошмарным триггером для проклятия. Закон влюбленности и здесь сработал без осечек, даже не обрати внимание, что Кевин и Зарксис - по сути, один и тот же человек. И несмотря на то, что Барма отрицал всеми силами, что его влекло в том числе и к "новому" возвращению того, кого он любил всей душой с самого начала, это оказалось неизбежно, как рассвет после ночи, какой бы долгой она ни была. Они были такими разными - но и эта грань оказалась ничуть не менее желанной и дорогой ему. И все же Барма считал, что больше не умеет любить, - его влюбленность к Брэйку было больше похожа на болезнь, горячечная страсть с примесью густой, как кленовый сироп, застарелой обиды, ненависти и жажды прикосновений. И от этого становилось только хуже - видеть Кевина-Зарксиса было невыносимо, а не видеть и того хуже. Любовь мучила и разрушала изнутри, оплетала диким виноградом, колола шипами роз и обжигала ядовитым плющом. Герцог знал, что ему осталось недолго до срыва, рано или поздно случится непоправимое. Или Руфус умрёт, задушенный цветами, или его сердце окончательно окаменеет вместе с последней для него любовью, став ледышкой, как у Снежной Королевы из детской сказки. Он не знал, чего хотел больше, - избавиться от чувств и застыть или наконец умереть, в последний раз почувствовав себя невыносимо живым.       Когда Барма столкнулся с Зарксисом, разозленный, нервный, пылающий пламенем чувств и одновременно отрицающий любое свое влечение к этому беловолосому несчастью, это было больше похоже на атомный взрыв, локальное обрушение в Бездну. В этот день Кевин... Зарксис тоже был не в духе, настолько, что это было заметно за его новой личиной. Они кричали друг на друга, словно были заклятыми врагами, пользуясь тем, что никого не было в этом крыле: вряд ли привыкший к постоянным маскам и притворству герцог позволил бы себе такой всплеск эмоций, если хоть кто-то был неподалёку; вряд ли насмешливый ледяной шут отпустил бы на волю всю боль и ярость, скопившиеся за годы самобичевания, если бы был хоть один свидетель, кроме того, кто знал его ещё юным и невинным Регнардом. Они не помнили, о чем кричали друг другу, но в какой-то момент у Бармы вырвалась роковая фраза:       - Если ты так желаешь мне смерти - поцелуй меня.       И в ту же секунду сухие, искусанные губы накрыли его собственные, а ледяные ладони обхватили лицо - не вырваться, не закричать. Руфус вцепился пальцами в плечи Зарксиса, желаят то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе, чувствуя, как внутри нарастает почти забытая боль. Цветы начали свой рост вместе с резанувшей по душе печатью, наконец завершившей свой оборот. Это длилось меньше минуты - а затем Брэйк развернулся и ушёл, растворяясь в тенях. К счастью, не заметив, как скривилось лицо Руфуса от боли.       Той ночью Барму стошнило незабудками. Он едва успел скатиться с кровати, как спазм скрутил его внутренности, а по телу прошла судорога. К утру на запястьях прорезались первые стебли вьюнка, а плачущий от боли Руфус потерял сознание. Наутро ни незабудок, ни крови в комнате не было, а герцог, непривычно бледный, уже был на своём месте в кабинете, подписывая документы и разбираясь с очередными бюрократическими проблемами Пандоры. Только запястья были плотно перемотаны бинтом и закрыты рукавами, несмотря на опасность испачкать чернилами дорогую ткань. С той ночи Барма регулярно уничтожал следы ханахаки и пил лошадиными дозами обезболивающее, чтобы иметь возможность хотя бы работать, но рано или поздно любые тайны раскрываются.       Шерил узнала первой, когда на встрече Руфус закашлялся и выплюнул лепесток белой лилии, покрытой каплями крови. Зарксис узнал последним - когда по Пандоре уже ходили шепотки, что Снежная Королева, оказывается, умела любить, но кто ж полюбит ледяную статую, за что заносчивый аристократ и поплатился цветами в лёгких и сердце. Конечно, Руфус понимал, что рано или поздно эти слова услышит и альбинос, но ничего не предпринимал, чтобы пресечь или опровергнуть слухи о своей болезни. Не так ж много ему осталось, чтобы печься о собственной репутации. Ему больше нравилось приходить в небольшую фамильную церковь и сидеть в пустом, гулком помещении, наслаждаясь танцем золотых песчинок в воздухе и словно бы молясь стекленеющим от боли взглядом, пока пятна от цветнвх витражей скользили по полу, визуализируя неумолимый ход времени.       - Прости... - Зарксис чудом не вывалился во время важного приёма с представителями из других отделений Пандоры, закончившегося десять минут назад, но Руфус сделал вид, что не слышит, мысленно лишь порадовавшись своей удаче. - Я не должен был... Я не хотел... Я не знал.       - И не должен был - что бы ты не имел в виду под своим незнанием, - Барма аккуратно положил ручку на подставку и вытер едва заметные пятнышки чернил с пальцев, досадливо поморщившись от синих следов на манжете. - Это не твоя проблема. И ничья. Кроме меня, разумеется.       Растерянный Брэйк был почти милым и таким похожим на Кевина, что Барма бы ещё полюбовался, но чувствовал, как приступ уже начал понемногу скручивать тело. Пришлось поспешно ретироваться, скрываясь за собственными иллюзиями, будто за щитом. Впрочем, кому, как не ему, страдать от самой страшной из иллюзий - надеждой на то, что и его все же можно полюбить. Иллюзии всегда были его коронным приёмом - особенно по части самообмана.       Ромашки, ликорис, лилии. Когда ликорис появился в прядях, почти сливаясь с багрянцем волос, Барма уже смирился, находя странное утешение в религии - пусть и своей собственной, молчаливой и запутанной, как его собственная душа, так и не познавшая, каково быть любимой. Он мог сидеть весь день, залитый солнечным светом и цветными пятнами витражей, в одной позе, чувствуя, как тонкие стебельки вьюнка, его личные оковы, оплетают запястья своими крепкими объятиями. Он уже даже не прятал следы ханахаки на своём теле, и без того зная, что чем больше будет сопротивляться и вырывать цветы, тем быстрее они снова прорастут, питаясь жизнью и силами носителя. Барма знал, что осталось всего ничего - меньше месяца, пожалуй. И было даже почти не больно выплевывать рвущиеся наружу соцветия глупых белых ромашек и царственных, жёстких лилий, порой перемежавшихся с незабудками.       Брэйк приходил ближе к вечеру и садился рядом с "молящимся" Бармой. Иногда чуть ближе, иногда чуть дальше, отводил взгляд, в кровь кусал губы и иногда касался кончиками пальцев волос, словно пытался погладить карминовые пряди и алые цветы, ставшие их частью. Иногда утыкался кончиком носа в плечо и рвано выдыхал, едва ощутимо сжимаясь, как щенок, боящийся наказания, или обречённый человек на грани отчаяния. Это вызывало у Руфуса грустную, чуть понимающую усмешку: альбинос винил себя за то, что его судьба Дитя Несчастий перекинулась и на аристократа, но разве была вина Зарксиса в том, что Барма полюбил того, кто не мог бы стать ему парой? Странный и жестокий закон.       Руфус закашлялся рваным, лающим хрипом, вздрагивая из-за подступающего приступа и с усилием втягивая воздух в лёгкие, так, что даже слезы на глазах выступили. Он почти ощущал корни вьюнка, тонкими прочными сетями опутавшие его внутренности так, что становилось невозможно даже вдохнуть без боли.       Брэйк был достоин, действительно достоин гораздо более внимательного и нежного человека, чем чёрствый, своенравный и взбалмошный старик с лицом подростка, ухитрившийся влюбиться настолько, что умирал от своей любви. Эти мысли вызвали болезненный смешок, придушенный рвущимися сквозь глотку лепестками лилий, и сидящий рядом Зарксис нервно вздрогнул, ещё больше сжимаясь на сидении.       - Зачем ты сидишь рядом со мной? Я умираю, ты знаешь это, - чуть слышно спросил Руфус, не поднимая головы. Он и так знал, что альбинос, движимый смутным и не слишком логичным в этой ситуации чувством вины, все равно слышит его, прислушивается к сказанному. Он все услышит. И может, в последний свой день Барма сумеет уговориь этого упрямца уйти. Он не хотел умирать на глазах Зарксиса, и вполне вероятно, что только ежедневные визиты альбиноса поддерживали жизнь в хрупком, измученном теле. Если в один из дней парень нарушит свой ритуал и не придёт, есть вероятность, что приходить станет уже не к кому.       Но Брэйк ничего не ответил, как и обычно. Он встал перед сидящим на скамье мужчиной на одно колено и осторожно взял истерзанные запястья, заставляя Барму слегка поморщиться: каждое шевелило прочные стебли вьюнка, и от этого едва зажившие ранки начинали кровоточить с новой силой, снова напоминая о себе колкой, мерзкой болью. Альбинос едва ощутимо вздрогнул, заметив, как тонкая струйка крови потекла по бледной, практически обескровленной коже, но все же склонился, касаясь губами крохотных синих цветов и холодных рук. В этом простом касании было столько невысказанного, не выраженного в словах тепла, что в груди защемило от робкой надежды. Надежды на то самое, несбыточное, от которой становилось тепло и немного горько. Но Руфус мог только чуть прикрыть глаза, прогоняя робкий огонёк: для него дни были уже сочтены, слишком поздно надеяться на чудеса тому, чья кожа изуродована шрамами от цветов, а малейшее напряжение вызывает кашель и очередные лепестки из нутра.       Брэйк замер на мгновение, будто решаясь на что-то, дернулся сломанной куклой, рвано и тяжело выдохнув. В единственном алом глазе блестели искры - или слезы? Впрочем, одно от другого далеко не всегда отличимо, но Барма нашёл в себе силы улыбнуться. Совсем не так, как всегда, не презрительной или высокомерной усмешкой, а обычной улыбкой, хотя, казалось, мышцы давно разучились работать для этого выражения лица. Пожалуй, со стороны они бы даже смотрелись как влюбленные, если бы хоть кто-то мог увидеть их со стороны, и от этой мысли было даже не больно. Залитые солнечным светом и пятнами витражей в пустой маленькой церкви среди изящных колонн, высоких сводов и золотой пыли, танцевавшей в воздухе. Солнце выбелило и без того светлые волосы Зарксиса, огнём и кровью путалось в кармине Руфуса, отбрасывало их длинные тени на мозаику пола.       Руфус слишком залюбовался окутанным сиянием Брэйком, чтобы уловить, когда отчаяние во взгляде сменилось решимостью, которая должна была бы насторожить мужчину. Но он только и мог, что ахнуть от боли, когда узкие, цепкие, как вьюнок, пальцы крепко сжали запястья, а сам альбинос подался вперёд, слишком близко и резко. Руфус не мог отреагировать, успеть...       Поцелуй вышел неловким, даже болезненным из-за резкого столкновения, острые клыки Брэйка расцарапали до крови и без того искусанные губы Бармы, и по подбородку мгновенно стекла струйка крови. Но в груди тянуло и ныло от самого факта случившегося, сколь болезненным, странным и жестким не получился этот пропитанный горечью и отчаянием поцелуй. И герцог даже позволил себе наслаждаться поцелуем, ведь, возможно, это последний его поцелуй в этой жизни. А Зарксис не отпускал, крепко держа худые, искалеченные запястья, и от этого было почти невыносимо - ведь Руфус мог обмануться тем, что на закате своей жизни его могли полюбить. Хотелось закричать на Брэйка, что тот совершает ошибку, самоубийство, но где найти силы оттолкнуть этого сумасшедшего? Да и где найти в себе силы отстраниться, когда он настолько слаб - и телом, и духом, раз позволил Брэйку приблизиться настолько?       - Не хочу без тебя жить, - чуть слышно прошептал Зарксис, на мгновение оторвавшись от Бармы, чтобы снова утянуть его в отчаянный поцелуй, до боли, до слез, до слабости в коленках и плывущего перед глазами мира, растворяющегося в прозрачном мареве, будто в жаркий августовский полдень.       - Скажи, что ты меня не любишь, - почти умолял альбинос, и худое тело Призрака сотрясала мелкая дрожь, похожая на лихорадку. Несдерживаемая истерика, передававшаяся и самому Барме. Но Руфус только и мог, что целовать в ответ, чувствуя, как по щекам текут слезы - свои или чужие, разобрать было сложно. Он не мог соврать, только не здесь и не так. Но нараставшая боль в груди имела слишком мало общего с привычным ему давлением в лёгких от корней вьюнка. Она больше напоминала шарик, заполнявший все пространство между рёбрами и позвоночником, по странному стечению обстоятельств не мешая дышать, но все равно оставляя странное болезненное состояние пробирающее до кончиков немеющих пальцев. Мучительно и при этом необходимо, будто бы смысл просыпаться вновь и вновь каждое утро. Неужели это и есть то чувство, которое даже про себя Руфус отказался произносить?       Возможно, у него будет ещё один день на то, чтобы придти в залитую солнечным светом церковь и сложить руки в молитвенном жесте, ожидая, когда сияющий белым призрак его прошлого, настоящего и будущего займёт место рядом...