Pandora Hearts. Драбблы

      Брэйк спит беспокойно, ворочаясь на узком диване, когда к нему снова приходят кошмары. Он глухо стонет, выгнув спину и морщась, словно от боли. Руки беспорядочно дрожат, то немного поднимаясь, словно пытаясь дотянуться до лица и закрыть его от неведомой опасности, то снова опадая безвольными плетьми, цепляясь ногтями за обивку дивана так крепко, что крепкая, добротная ткань трещала. Или это трещали ногти альбиноса, а может, даже и зубы, сжатые так, что, казалось, эмаль неминуемо должна была раскрошиться, еще не уничтоженная до конца тонной сладкого? Барма дернул плечом, не желая отрываться от бумаг, требовавших к себе повышенного внимания, но в этот момент альбинос снова застонал, почти жалобно, словно мяукая, и герцог все же поднял голову, сдаваясь тревоге за своего гостя и иррациональному чувству ответственности. В дрожащем свете единственной свечи он едва различал диван, и все же белый силуэт в темноте был отчетливо заметен, будто бы освещен лунным светом, видно практически каждую складку ткани, каждое движение мышц лица. У Зарксиса не всегда случались кошмары, но сегодня, кажется, без помощи не обойтись: худое тело уже сковала небольшая судорога, а лицо исказилось, будто бы кто-то мучил Шляпника во сне. Мучительный сон, после которого проснешься обязательно уставшим, разбитым и измученным.       Мужчина быстро собрал черновики, которые мог дочитать на диване, и пересел так, чтобы коснуться рукой спящего, показать, что он рядом. Тот чуть заметно вздрогнул, потревоженный в своем чутком, тревожном сне, однако герцог знал: все именно так, как и должно быть. Сейчас все будет хорошо. Сейчас кошмар закончится. Он здесь и останется, пока ужас не пропадет из беспокойного разума, рассеянный присутствием другого человека.       Барма всегда удивлялся: Зарксис просыпался всего на мгновение, достаточное, чтобы найти колени герцога, обхватить их руками и, устроившись головой на бедрах, заснуть, почти уткнувшись носом в живот, так близко и доверчиво, что каждый раз рыжий немного краснел, смущаясь подобной открытости по отношению к нему, последнему, кто стал бы доверять и открываться другому человеку. Но Зарксис все равно обнимал его, словно мягкую игрушку, которая была всегда рядом и могла спасти от кошмаров. Плюшевые мишки неплохие рыцари и защитники для своих маленьких хозяев, и Руфус едва слышно хмыкнул, проводя аналогию с игрушками в постелях детей. Вот уж не ожидал, что окажется таким воителем и охранником для кровавого Призрака Риверры. Но сейчас на его коленях лежал не сумасшедший, залитый кровью Кевин Регнард, а всего лишь Зарксис Брэйк — уставший до крайности и нервного срыва, измученный своими грехами мужчина, под глазами которого уже давно не проходят глубокие тени, а в глубине зрачка плещутся боль, отчаяние и смирение с собственной беспомощность перед приходом ночи. Барма осторожно провел ладонью по щеке Зарксиса, и тот потянулся за невесомой лаской, словно ребенок, почувствовавший тепло. Интересно, знал ли он родителей? О жизни Кевина Регнарда практически ничего не было известно — даже Руфусу. Кто он был до того, как поступил на службу к Сен-Клерам? Что он видел? Были ли в его жизни семья, любовь, тепло? Впрочем, Руфус прекрасно знал, что Сен-Клеры любили мальчика почти как собственного сына. Семьей Кевина были именно они, иначе тот не сошел бы с ума, когда вся семья была убита.       Пальцы соскользнули на напряженную шею, и под пальцами неровной, тревожной нитью забился пульс, отчетливо прощупывавшийся сквозь бледную, бескровную кожу. Мозг почти автоматически отсчитывал удары где-то на фоне, пока пальцы все еще касались сонной артерии. Не слишком высокий, чтобы беспокоиться о сохранности рассудка, но отчетливо говорящий о том, что до конца кошмаров еще далеко. Барма едва ощутимо пощекотал ногтями шею и ключицу, видную в вороте перекрутившейся от постоянного движения рубашки, и альбинос дернулся, уходя от прикосновения. Несмотря на неразборчивое недовольное бормотание сквозь сон, Руфус знал: сейчас Зарксису стало спокойнее, ведь призраки прошлого не щекотали его, посылая волну мурашек по спине и рукам, они рвали его на части, кусали, били, вырывали руки и ноги, душили костлявыми, когтистыми руками. Щекотка — это не больно.       Руфус погладил ладонью плечо Шляпника, несильно надавливая в подобии массажа и чувствуя, как сильные, крепкие мышцы расслабляются под прохладой его руки, сдаваясь. Барма редко прибегал к этому трюку, но встревоженный рой из образов и мыслей в голове альбиноса, казалось, заполнял комнату сердитым, беспокойным гудением, от которого начинала болеть уже голова герцога. А ведь герцогу еще надо было работать.       Конечно же, Барма не беспокоился и нисколько не переживал за благополучие наглого, надоедливого и чересчур ехидного Шляпника. Пожалуй, мужчина был бы даже рад, если бы Кевин Регнард сгинул в небытие, но не замечать то, что под красными глазами залегли пятна синяков — явно не одной бессонной ночи работа, белок глаз был грязновато-розового цвета, а сам Кевин часто промахивался и ошибался, будто бы потеряв всю свою знаменитую кошачью ловкость и грацию, — он не мог. Ему было интересно. Всего лишь интересно, что или кто мог довести неуловимого убийцу до такого состояния, ничего другого. Он пытался выловить альбиноса в одиночестве, однако редко когда можно было увидеть его без Шерон или Лиама. Руфус почти отчаялся застать Шляпника врасплох, но одним глухим безлунным вечером белоснежная тень обнаружилась на узком неудобном диване, стоявшим в глубине кабинета. Тень обнимала свои плечи, немного сгорбившись, и пряди волос прикрывали глаза с алыми прожилками по всему белку, словно давая им отдых от всего мира и яркого света ламп в частности.       — Меня мучают кошмары, — дернув плечом, произнес Брэйк, не глядя на собеседника, и Барма вопросительно изогнул бровь: это у него-то, у Красноглазого? Впрочем, именно у него, пережившего безумие и Бездну, могут быть кошмары. Разумеется, Руфус ему не сочувствует, вот еще! Он просто… выведывает слабые стороны своего врага, чтобы поймать его и выведать информацию про Бездну.       — Ты можешь спать у меня в кабинете, — срывается с губ прежде, чем герцог успевает это осознать. И в груди слабо тянет, когда он чувствует удивленный и благодарный взгляд. Кевин в этот момент казался настолько человечным, настолько уязвимым, что Барма отвернулся, спасаясь от исполненного робкой надежды взгляда, но все равно ощущал, как спину жжет ласковым огоньком. Зачем он так смотрит? Разве сейчас герцог сделал что-то, чтобы заслуживать такой взгляд?       Сейчас, вспоминая это все, Барма не может не улыбаться. Возможно, за всю его длинную, холодную, как пальцы Зарксиса на собственном бедре, жизнь он впервые тогда поступил так, как чувствовал, а не так, как велел расчетливый, острый разум. Почему он хотел спасти юношу…? Ответа не было. Это не было рационально, не было разумно. Не было тем, что составляло характер Руфуса Бармы, герцога, одержимого знаниями. Ничего не делавшего без выгоды. Но какая ему выгода от того, что Кевин Регнард будет спать на его коленях, ища защиты и поддержки у того, кто вряд ли знает о подобных чувствах что-то, кроме определения в словаре? Даже Шерил бы не поверила, если бы узнала, где пропадает ее воспитанник и и чьи колени греет своей щекой. Информация? Шантаж? Подчинение себе строптивого Шляпника? Если бы Руфус сам знал, почему согласился и почему никак не прогонит нахального гостя с грустными глазами и взглядом смертника у эшафота, то всем было бы гораздо легче, паззл бы наконец-то собрался воедино, а ответы на незаданные вопросы были бы найдены. Однако ответы упорно не желали появляться в ищущем их разуме, да и паззлу не хватало нескольких деталей для полной картины. Будто бы цветные кусочки мозаики разметало хриплое, надсадное дыхание, рвущееся из легких резкими порывами, как из кузнечных мехов, выталкиваемое из вздрагивающего от фантомной боли тела.       Пальцы сами собой зарылись в белые волосы, и Зарксис длинно выдохнул, опаляя горячим дыханием живот даже сквозь тонкую мягкую рубашку. Дыхание постепенно выравнивалось, крепко сжавшие бедро пальцы расслабились, и рыжий плюшевый мишка удовлетворенно улыбнулся: кошмары отступили, можно было бы уже спрятать сияющий меч и крепкий щит, которыми он охранял разум гостя. Но Барме не хотелось уходить. Спящий на коленях Зарксис создавал непривычное ощущение уюта в холодной комнате с высокими потолками, темными стенами и заставленными книгами книжными полками. На мгновение Руфусу даже показалось, будто бы он дома, а не на рабочем месте далеко за полночь, уставший и уже начинающий клевать носом, и чувство необходимости, принадлежности, нужности свернулось клубком под солнечным сплетением, оставаясь там вибрирующим неразличимым мурлыканьем. Кевин во сне обхватил талию герцога, обнимая крепче, так, что уйти теперь, не разбудив альбиноса, было практически нереально. Кажется, сегодня герцог будет спать здесь. И в кои-то веки мысль об очередной ночи в кабинете не вызывала раздражение. Только тёплое, удовлетворенное ощущение, что именно сейчас все встало на свои места. Чувство завершенности и умиротворение.       — Спи, и пусть твои сны будут спокойными, — шепнул Руфус, оставляя на тонком, остром плече едва ощутимое прикосновение губ. Ресницы Брэйка едва заметно дрогнули во сне, но и только. В кабинете было темно и тихо. И утром солнце осветило своими первыми лучами спящего сидя на диване рыжеволосого мужчину со съехавшими набок очками и встрепанной шевелюрой, с бумагами в одной руке и со второй рукой, покоящейся на талии спящего на его коленях беловолосого парня. Спящего наконец-то крепким, здоровым и спокойным сном.