Pandora Hearts. Драбблы

      - Как давно?       Брэйк вскидывает голову так резко, что спасительное одеяло сваливается, и по ослабевшим глазам бьёт яркий свет. Он узнает этот голос из миллиона, но иголочно-острые снежинки в нем предвещает снежную вьюгу. Он хотел бы увидеть своего посетителя, но жмурится и морщится от боли из-за солнечных лучей. Барма зол, очень зол, ни один демон Бездны не сравнится с ним сейчас, но все же стремительно подходит к огромному окну и задергивает тяжёлые шторы. В комнате воцаряется полумрак, и Зарксис, наконец, может приоткрыть глаз, не опасаясь слепящей вспышки, подобной рапире.       - Как давно? - повторяет тот, кого можно было ожидать в этой комнате рядом с этим человеком, сидящим на кровати, с вероятностью, близкой к апокалипсису от рук героев Сабрие. Но факт оставался фактом. Лохматый герцог, видный лишь размытым кремово-карминным пятном, стоял так близко, что от этого становилось даже немного больно на кончиках пальцев, будто Зарксис опустил их в ледяную воду посреди зимы. Брэйк улыбнулся и пожал плечами.       - Когда-то давно, когда я был рыцарем, а не белой слепой рыбой, - протянул он в привычной манере, обнимая одной рукой своё колено и положив на него щеку. Герцог раздражённо фыркнул, наверняка поморщившись от неуместности шутки, граничащей с самоиронией смертельно больного и смирившегося с сим фактом человека. Он не ладил с юмором, верно, Эмили?       - Дурак. И шут.       Зарксис был согласен с каждым словом лохматого герцога, которые тот бросал, словно горсть снега в лицо. Он выбрал такую роль, шута, паяца, которого мало кто воспринимает всерьёз, придворного актёра, опасного в своей безобидности. Чью маску наденет, чью роль сыграет. Да и... Кто увидит за маской комедианта истинную суть вещей? Конечно же, никто. Вот и сам герцог не разглядел, хотя кичился всезнайством и ученостью, что павлин в саду Рейнсвортов, хотя под разноцветным красивым хвостом больше напоминал курицу, ничего необычного. Или тот разноглазый Найтрей, ножницы ему в печень с его загадками и двойственной натурой... Пятно перестало метаться перед глазами и замерло, заставляя Зарксиса вынырнуть из своих невеселых мыслей. Чем хуже становилось зрение, тем чаще он впадал в меланхолию и философские размышления об истинной сути вещей.       - Дай взглянуть.       Холодные пальцы коснулись подбородка, и Брэйк послушно запрокинул голову, чувствуя запах мятного чая от волос, карминовым водопадом спадавших по бокам от нависшего над ним лица Руфуса. Пусть он постепенно лишался зрения, это обостряло остальные чувства. Осязание, обоняние, слух. Почему ладони на щеках такие холодные, что сердце начало биться быстрее, стремясь разогнать кровь по жилам, лишь бы не чувствовать этот дьявольский холод? Почему кажется, что тонкие пальцы едва ощутимо дрожат? Альбинос распахивает единственный глаз как можно шире, стремясь увидеть лицо Бармы чётче, но зрение подводит его - глаз различает лишь белую маску с чёрными угольками глаз и тонкой розоватой линией рта, смазанная, похожую на горячечное видение. Не разглядеть детали, не прочитать эмоции. Обидно до слез, но ничего нельзя поделать с этим. Плакать тоже нельзя, кстати. Не подобает шуту показывать истинное лицо. Даже когда на лице отчего-то влажные капли, будто идёт дождь, хотя оба находятся под крышей.       - Вы беспокоитесь, герцог?       Почему не сыграть в эту игру? В конце концов, он ничего не потеряет, ведь зрение практически утрачено, а это единственная валюта, которой, по иронии судьбы, можно расплатиться. Осталось всего ничего, пока последний свет не потухнет. Глаз и так стал слишком чувствительным к свету. Брэйк читал, что это последняя стадия. Когда свет станет невыносим, он полностью утратить возможность различать хоть что-то в этом мире. Несправедливо. Почему странная магия мира наказывает именно того, кто безответно влюблен? Почему Зарксис влюбился именно в Руфуса и в течение тридцати лет терял и без того не самое острое зрение? Как глупо. Он мог бы попытаться добиться взаимности, конечно, если бы не считал, что заранее обречён на провал с этой затеей. В мире, где влюблённый теряет зрение до слепоты, если его чувства не будут взаимными. И чем сильнее и ярче любовь, тем ниже будет зрение. То есть Брэйку понадобилось тридцать лет, чтобы осознать, что он любит того нескладного высокого подростка с восточным разрезом глаз и излишне вычурными манерами? И кто он после этого, осел или тугодум? Барма прав. Просто дурак. И возможно, не так несправедлива эта плата, ведь влюблённый перестаёт видеть окружающих его людей, обращая все внимание на объект своей страсти, тогда как кто-то рядом может быть так же безответно влюблен в него самого. И если влюблённый отказывался от своих чувств, то у него ещё был шанс на счастье.       Ладони никуда не пропадали, а сердце и не думало униматься, стуча в грудной клетке неровным набатом. Он чувствовал тонкие, чуть шершавые пальцы, гладящие скулы и мочки ушей, а сам не мог даже моргнуть, чтобы не спугнуть видение склонившегося над альбиносом Руфуса. Пожалуй, эта галлюцинация нравилась Брэйку намного больше остальных. Рядом с герцогом морозно, колко и немного боязно, словно в лесах севера или на горном перевале в январе, и от этого ощущения по коже бегут мурашки. Или все-таки от того, что его личная юки онна так близко, что он мог бы обхватить руками тонкую талию, если бы решился? Кто знает, кто знает. Кончики пальцев слабо покалывает от желания, но необходимо терпеть. Видения прихотливы. Ничего не стоит их спугнуть, а напоследок хочется запомнить хоть что-то от герцога, отпечатав его облик на подкорке.       Если бы Зарксис мог, то взмолился бы, подобно Фаусту, о том, чтобы это мгновение не прекращалось. Или, если оно не вечно, то Брэйк упал бы замертво, как только Барма отошёл. Но это было не во власти Шляпника, как наступление рассвета нового дня или приход зимы. Что пытался высмотреть на его лице герцог, почему держал так бережно, словно самое хрупкое и драгоценное в этом мире? Почему едва заметно дрожит, а дыхание поверхностное, неглубокое, прерывистое, будто он держится, чтобы не дать волю чувствам? Что таится, герцог, там, за вековым льдом и колкой мерзлотой вечности, где бьётся ещё живое сердце? Почему сейчас, когда Зарксис почти лишился зрения, его любовь настолько близко, а он все ещё не может разгадать его? Ответ так близко, что его можно коснуться, но сделать этот шаг почти то же, что добровольно нырнуть сделать шаг с палубы пиратского корабля в объятия древнего, седого океана, нырнуть в холодную пучину тёмных вод ко дну, куда никогда не доставал солнечный свет. Всё равно, что ослепнуть. Так ли страшно это для того, кто уже лишён способности видеть?       - Какой же ты дурак, - выдохнул Барма, а губы холодно и колко обожгло осторожным, но ласковым, словно первые снежинки, поцелуем, с привкусом мяты, зелёного чая и неуловимой ночной прохлады. Холодная тьма океана приняла своего утопленника в бережные объятия, и дышать хладным снегом гор оказалось куда легче, чем можно было представить. Фарфоровая маска разбилась искристой пылью, в мгновение ока слетев с лица комедианта.       На последний бой Брэйк выходит, видя мир как никогда фрактально чётко.