Pandora Hearts. Драбблы

Когда Кевин впервые убил человека, его поразил цвет. Яркий, чистый алый в который хочется погрузиться и утонуть. Алый цвет его глаз был так же созвучен с этой краснотой, что становилось страшно. Регнарду казалось, что растекшаяся жидкость смотрит на него всей поверхностью, а в огромном зрачке отражается его лицо с алыми пятнами на коже и расширенными зрачками, как у наркомана. Сердце стучало бешено и дико, грозясь пробить грудную клетку, внутри кипело и бурлило, и эта странная эйфория словно околдовывала молодого человека. Ему хотелось испытывать это чувство вечно, ощущать остывающее, пропадающее тепло крови на руках. Цепь позади довольно урчала: ей было по нраву такое желание. Истинный убийца. Когда Красноглазый Призрак встретил Герцога, то на мгновение едва не выдал себя, чудом устояв на месте. Его любимый цвет, карминово-красный, яркий, прекрасный цвет. Он властно отдавал команды, и длинные волнистые волосы багряно и ало перемешивались при свете фонарей. Они только что нашли его новое творение, и сейчас Кевин с удовольствием сравнивал два цвета, выбирая. И находил аристократа все более привлекательным: огненный, алый, карминнволосый, кровавый юноша, причудливо хмурящийся, был воплощением цвета, горячий и живой. И Регнард снова ощутил знакомое чувство эйфории. Этой находкой хотелось обладать, даже если учесть, что он - мужчина. Когда они встретились лицом к лицу, была глубокая, практически непроглядная ночь, и за окнами бушевала гроза, тяжелыми плетьми ливня стегая по спине незадачливого вельможу, не замечавшего, что за ним по пятам идут. Холодная вода, темнота и бессилие добивали юношу. Никто не мог поймать красноглазого призрака, и Барма в том числе. Это приводило в отчаяние и бешеную ярость. К чему он не был готов, так это к тому, что в момент, когда темный переулок почти минует, мир резко потемнеет, отозвавшись на боль от сильного удара по затылку. Герцог рухнул в лужу посреди переулка, и Кевин с восхищением смотрел, как из небольшой раны на голове сочится кровь, смешиваясь с кармином волос и расползаясь, ниточками растворяясь в воде. Поймать свое наваждение было не так сложно, как оказалось... Когда Барма очнулся, то все, что отпечаталось в его памяти, - огарок свечи в невысоком блюдце да несколько пружин старой скрипучей кровати, больно впившихся в спину. Во рту был противный солено-металлический привкус, отчего хотелось опорожнить желудок. Была глухая темная ночь. Они были все еще в городе, судя по звукам. Запястья болезненно саднило: перетянутые тонкой, но крепкой цепочкой, они были привязаны к металлическим прутьям изголовья. Комната была небольшая, но темнота не позволяла определить, что в ней было помимо кровати и тумбочки со свечой. Тогда, оставленный на несколько часов в темноте и одиночестве, юный герцог думал, что попал в ад. Но нет. Двери Бездны, полной кошмаров и ужасов, открылись куда позднее. Руфус хорошо запомнил, как плескался огонек свечи в черных, как отчаяние, зрачках, почти перекрывших алую, будто артериальная кровь, радужку. Он не рисковал кричать - в своем пленителе он каким-то шестым, а то и седьмым чувством узнал того, кого никогда не видел и кого безотчетно боялся. Красноглазого Призрака. Убийцу, оставлявшего после себя искалеченные тела, осколки вместо людей, куски мяса. Юноша даже не рискнул бы просить его о милости: быть может, тот и не ведал о том, что смерть может быть легкой и безболезненной. - Знаете, даже если вас найдут и вы расскажете, - жарко зашептал Призрак на ухо герцога, - мне все равно дорога в Бездну, вы ведь знаете это, не так ли? И я снова за вами приду, когда Бездна исторгнет мою преобразившуюся душу. Цепей влечет к тем, с кем они некогда были связаны. Впервые в жизни Руфусу было страшно. Так. что он и не мог описать словами - лишь скулил, дергаясь и пытаясь выбраться. Безумец с алыми глазами изучал его тело, будто это было его самым большим желанием. Это тонкие ледяные пальцы были везде, ощупывая, терзая, царапая, будто Призрак никогда не знал жалости и человеческого отношения окружающих к нему. Казалось, будто в руки альбиноса с глазами несчастья попала дорогая, драгоценная игрушка, и он с улыбкой на тонких бескровных губах ее исследовал, словно умалишенный. Он шептал бессвязный горячечный бред, оставляя укусы и засосы на шее и плечах, болезненные, ужасные и отвратительные. Барме казалось, что он слышит, как кожа негромко скрипит под зубами садиста. То, что было далее, навеки отпечаталось в мозгу юноши, и он знал, что никогда не сможет забыть того, что случилось. Мало кто сможет забыть насилие над собой, особенно если его причиной стало чужое сумасшествие, которому не было оправдания. Барма не забыл сам факт, но произошедшее будто было не с ним, словно сам мозг спасал от чрезмерной, невыносимой ноши психику Руфуса. Он отчетливо помнил запахи разгоряченных движениями тел, привкус крови на губах и ощущения грубой ткани, раздражающей спину. Он знал, что его кожа сейчас усеяна укусами и царапинами, а любое напряжение мышц обратится как минимум слабостью, даже пошевелиться невозможно от обилия повреждений, нанесенных альбиносом. Он даже не пытался скрывать потухший, мертвый взгляд, что не могло не пугать обычного человека, но безумца это только раззадоривало и привлекало, подстегивая к еще большему неистовству. Он словно пьянел, превращаясь чуть ли не в дикого зверя, раз за разом ломая практически несопротивляющегося уже герцога. Иногда тому казалось, что его накачивают наркотиками, чтобы он был покорнее и бесчувственнее... Но разве это могло быть правдой? Кто знает... А Кевин упивался своей властью, терзая послушное тело. Пусть он был похож на куклу, пусть из него будто ушла жизнь, Регнард все равно наслаждался кровавыми цветами своей жертвы. Кармином волос и алым из царапин и повреждений. Иметь само воплощение излюбленного цвета... Уже это усиливало оргазм, отчего юноша переставал себя контролировать окончательно. Он мог использовать своего пленника так, как хотел, и никто не смог бы ему помешать. Вседозволенность опьяняла. он шептал на ухо Руфуса, что никогда его не отпустит, что будет держать в своем плену, и даже смерть, эта старая кровавая жница. Он знал себя кошмаром молодого герцога, и даже когда он был вымотан бессонной ночью, то засыпал рядом, крепко прижимая к себе истерзанное тело, будто драгоценную куклу. А аристократ получал краткую передышку. Регнард дорожил своим плеником. По-своему. Он не давал ему умереть от голода, подкармливая пищей, достаточно сытной и приятной на вкус, чтобы Барму не вырвало обратно. Он поливал водой, относительно теплой, чтобы жертва не подхватила воспаление легких, и отмывал, когда тело его кровавого идола становилось слишком запятнанным. Каждый день он был рядом с карминноволосым, держал его в курсе событий. Даже сообщил,что родственники ищут своего наследника. О, он был почти счастлив, увидев, как полыхнула знакомая искра надежды в черных глазах, возрождая хоть какую-то жизнь в этом изможденном почти что подростке, достигшем совершеннолетия и почти вступившем в свои права. Но ночью он приходил и терзал его. Красивое, нежное, прекрасно тело, полное его личного наркотика. О да, ночью он не мог сдержать свою сущность Красного Призрака, его жажда превращалась в зависимость, стоило только кроваво-оранжевому солнцу в последний раз с немым криком бросить прощальные лучи в блестящие окна домов. Он возвращался в комнату. С последним лучом, словно не желал смотреть на то, как умирает этот день. И в красных, как кровь, глазах, зажигалось безумие, багрово переливаясь по радужке и растворяясь в зрачке. Когда Призрак начинал кусать губы, да так, что кровь проступала на тонкой кожице, Руфус знал, что его ждет новое мучение. Что можно чувствовать, когда тебя терзают, снова и снова, зализывая прежние раны и оставляя новые? Что можно чувствовать, когда тебя ласкают, словно бесценного возлюбленного, но берут, словно дешевую шлюху? Барма постоянно ощущал себя маятником, раскачивающимся от глубокого презрения и ненависти почти что к оргазму и какой-то смутной и непонятной благодарности. Шок и стресс сменялись на апатию, безвыходность и странное ощущение легкой привязанности к своему мучителю. Незаметно, против воли. Когда это случилось? Когда Призрак шептал слова любви и нежности? Когда старался пробудить чувственность в своем окровавленном идоле, ублажая так, как не могла бы и девица для утех? Когда спал рядом со связанным пленником, обнимая и укрывая потрепанным плащом, согревая своим теплом? Когда в одну из таких ночей Барма почувствовал влагу непрошенных слез на своих щеках? Или когда впервые, протяжно, почти что истерично, абсолютно против воли застонал, поддавшись возбуждению? Когда выгнулся, мелко вздрагивая, и заметался, стараясь не то вырваться, не то прижаться сильнее? Когда впервые ответил на поцелуй ошарашенного Регнарда, едва не сошедшего окончательно с ума от восторга и благоговения перед воплощением своей мечты? Когда юного герцога нашли, он уж был развязан и свободен, как птица, но все равно не двигался с места, с той самой скрипучей кровати, у которой так больно впивались пружины в бока. Он отказывался от осмотров врачей, монотонно отвечал на вопросы и подолгу смотрел в окно, где белым пушистым одеялом ложился снег. Он помнил последнюю просьбу альбиноса, горячечно, со скулящим свистом прошептанную на ухо в ночь перед их расставанием. Он все еще ощущал по ночам сухое дыхание на шее, слышал воющие стоны, принесенные ветром из-за приоткрытого окна, заставляющие вздрагивать и озираться. Он ждал, когда придет время. Когда будет дан знак, что оно настало, то самое время. Когда следует выполнить просьбу, обещание, данное в обмен на освобождение. Когда была прислана белоснежная роза с окрашенными в красное тонкими прожилками, - редчайшее создание болезни цветка, - молодой герцог был готов. Но отчего по его щекам текли слезы, когда револьверная пуля пронзила сердце Красноглазого Призрака, прямо в центре проклятой Печати? Отчего внутри все бесновалось и рвалось на свободу, отчего все так паниковало? Казалось, что в сердце выстрелили не Регнарду, этому психу, повернутому на крови, а самому Руфусу, едва не закричавшему, когда фиолетовое пламя Бездны охватило тело, принимая в ненасытную утробу. А с неба все так же падал снег. На следы, оставленные узкими ступнями Кевина. На отброшенный меч, отсвечивавший желтым от газового фонаря, под которым стоял Призрак. На дрожащую руку, сжимающую револьвер. На карминовые волосы, кроваво переливавшиеся отблесками красного и багряного. Снег все еще падал, подтаивая от вырывавшегося клубами пара дыхания молодого парня. Оседал на крышах домов и дорогах, на кебах и лошадях, спешащих домой людях, скамейках, фонарях... Никто не замечал, как торопился домой молодой герцог, вспоминая самого кровавого убийцу Риверры и его последнюю улыбку. Облегченную. Радостную. *** Когда наступила весна и шиповник цвел белыми цветами, старинный сад был усыпан лепестками, укрывавшими землю, будто снег. Пятьдесят весен прошло, и пятьдесят раз постаревший Барма видел, как отцветает шиповник, обещая по осени дать кроваво-красный урожай, чтобы зимой герцог смог пить свой душистый чай. Двадцать лет назад кровавый ужас вернулся из глубин Преисподней. Двадцать семь - как они встретились лицом к лицу. Тридцати лет было достаточно, чтобы память о сумасшедшем притупилась. Пятидесяти стало достаточно, чтобы смириться с существованием Зарксиса. Но все еще по ночам он слышал шепот пробравшийся в его сны, рассказывавший о красоте окровавленного герцога, о его совершенстве. О том, как некто, кого уже давно нет, все еще его любит. О том, как души, возвращаясь Цепями из объятий Бездны, возвращаются к тем, с кем были связаны в прошлой жизни. О том, как альбиноса все еще терзают его демоны, потроша душу и выворачивая наизнанку. И бывали дни, когда поутру Барма просыпался с отчетливым ощущением, что спал он не один. Стойкий запах мужского одеколона, какого никогда не было у аристократа, легким шлейфом оставался в комнате. Порой на приемах у семьи Рейнсворт он чувствовал знакомый взгляд, прожигающий спину. Но не мог обернуться, встретиться глазами. Он не хотел видеть, как изменился Красноглазый Призрак. Он не принимал Зарксиса, но не желал возвращения Кевина. - Мой герцог, как же вы запутались... - шептал порой Брейк из полутьмы голосом Регнарда, и Руфус вздрагивал, сжимая пальцами рукоять тессена. Уходил ли он когда-нибудь из той комнаты со старой кроватью? Перерождался ли когда-нибудь Кевин Регнард? Все, что он мог знать, этот запутавшийся и некогда молодой юноша, - однажды его личный кошмар вернется, чтобы погрузить уже старика в вечный сон, от которого не будет спасения, и вечно перебирать карминовые пряди, найдя свое окровавленное совершенство в человеке. Охранять бесконечные кошмары воплощения цвета крови.