Artificial love

Лу Хань мог бы винить во всей этой сложившейся ситуации Чонина. Он искренне хотел винить только его. Хотел, но не мог. Ему было мучительно больно от того, что всё вышло именно так. Но в чем же была вина Чонина? Чонин же не был виноват в том, что так и не смог полюбить его. Никто ведь не может заставить себя полюбить кого-то. И остаться рядом с кем-то против собственной воли тоже — никак нельзя. Так для Лу Ханя стало бы ещё хуже, если Чонин и дальше старался бы продолжать вести себя так, будто Хань ему и правда нравится, всё-таки оставшись с ним рядом. Более счастливым от этого, чем он был сейчас, Лу Хань уж точно бы не стал. А Чонин... Чонин по-настоящему страдал бы от того, что Ханю так тяжело и плохо. Из-за него. Ким Чонин был именно таким человеком. Он думал и переживал о своих близких даже больше чем за себя самого. А Хань знал, что несмотря на всё, для Чонина он, хоть и совсем немного, но кое-что всё-таки значил. Чонин отчётливо сказал, что не любит, а это значило, что поступил он очень правильно, можно сказать, необходимо даже. И Хань это понимал. Ненавидеть Чонина за то, что тот его бросил, он попросту не собирался. Как обычный человек, Хань мог бы кричать о том, что его бросили, что его чувства предали, что Чонин, как ему казалось, совсем не "не такой как все". Кричать о том, что он самый обычный. О том, что он обманул его, дал надежду и ушёл. Решил исчезнуть и всё. Оставил Ханя, как и другие. Он мог бы кричать о том, что он такой же как и все. Но Чонина просто невозможно было ненавидеть. И для Ханя он всё равно оставался самым лучшим... Для него он был прекраснейшим человеком. Не понимал Хань лишь одно — почему он, после всего, что между ними было, так и не смог попасть в сердце Чонина. А ведь совсем недавно он думал, что душа и сердце Чонина наконец-то открылись перед ним. Хань думал, что в нём всё же было места для него. Только для него. А оказалось, что всё, связанное с Чонином, было простой иллюзией и миражом, спасительной влагой в пустыне, так идеально подходившей для Ханя, которого мучила какая-то неведомая до этого жажда. Чонин был его персональным наваждением. Неужели между ними всё было ложью? Ханю было больно только от этого. Что вся его так называемая большая любовь оказалась самым настоящим враньём. Те нежные прикосновения, мимолётные взгляды, игривые губы, целующие трепетно и сладостно — так, что там, в груди, болело абсолютно всё. А те долгие разговоры на ночь, с интересом сияющие глаза шоколадного цвета во время каких-либо совместных занятий и тёплые-тёплые руки обнимающие со спины и забирающиеся под рубашку утром? Всё это тоже было ненастоящим? Хань не хотел верить в то, что всё было лишь обманом, красивой обложкой их якобы счастливых отношений. Не более. Сердце Чонина — это то, что Хань хотел заполучить больше всего на свете. Он до дрожи в коленях хотел быть в нем и видеть то, что у альфы творится там — внутри. Хотел, чтобы оно было лишь его. И чтобы оно всегда сбивалось со своего ритма только лишь из-за него. Для него. Просто потому, что Хань всем своим существом принадлежал Чонину и, отдав своё сердце и душу этому человеку, он лишь желал взаимности. Для него Чонин был всем. Чонин был тем самым единственным человеком, в ком нуждался Хань. Он понимал, что так нельзя. Что нельзя и невозможно полюбить кого-то так сильно. Но он не мог иначе. А теперь Лу Хань разочарованно понимал, что как бы грустно это ни звучало, он был глубоко обманут этими далёкими и красивыми мечтами о том, чтобы растить детей со своим любимым альфой, жить с ними в уютном домике на окраине города и быть со своим избранником до конца своих дней. До последнего вздоха. Любить только его и чувствовать то же самое чувство исходящее от Чонина. Чувствовать эту головокружительную сладость взаимности и быть по-настоящему счастливым, имея рядом любимого человека и их с ним детей. Хань искренне хотел иметь семью, которая, вне всякого сомнения, была бы для него дороже собственной жизни. Лу Хань по-настоящему мечтал именно о такой жизни и, даже только думая об этом, его сердце билось быстро и взволнованно. Хань грустно улыбнулся, думая обо всех этих важных для него мелочах, собирая все свои необходимые вещи в небольшой чемодан и оставляя деловые костюмы в номере отеля. Пусть хоть выбросят — Хань ни за что не собирался тащить все это с собой по всей Америке, где он окончательно решил остаться примерно на месяц — может и дольше, но ни в коем случае не меньше. За всеми делами же должен был проследить его папа — Лу Хань уже давно договорился с ним обо всем, так что старший омега, с его сестрой, завтра уже должны были прилететь в Корею. Его папа, как ни странно, не расспрашивал его о личных делах и больше не заводил никаких разговоров о свадьбе. Наверное, думал, что у них с Чонином определенно все сложится наилучшим образом и чувствовал себя весьма уверенным в том, что в скором времени они так или иначе сыграют свадьбу. А разочаровывать своего папу тем, что они расстались, младший омега уж точно не собирался. По крайней мере сейчас. Пусть пока всё будет тихо, мирно. Когда все необходимые для Ханя вещи уже были собраны, он вышел из номера, отдал свои ключи работнику в регистрационной и вышел из здания, направляясь к синему Mustang Fastback 1968 года, припаркованного перед отелем. Довольный собой и своим выбором, Лу Хань несколько секунд осматривал машину и удовлетворённо кивнул, усмехнувшись, — ему очень нравился этот автомобиль в стиле ретро и, вне всякого сомнения, путешествовать на нём для Ханя станет одним лишь великим удовольствием.

***

20 месяцев спустя. Соединенные Штаты Америки, штат Аризона. Впереди длинная, ровная пустынная дорога, ведущая в город и глухой шум рядом подъезжающей машины. В синем автомобиле играла ставшая такой привычной и любимой для Ханя кассета со всеми трэками «Arctic Monkeys», которую ему когда-то давно подарил Чонин. Он купил ее на аукционе — кассета была единственным экземпляром и Хань до сих пор не понимал, как альфа умудрился его заполучить. Каждый раз думая об этом, на красивом лице появлялась нежная улыбка. Кассета была единственным подарком от Кима и Хань бережно хранил его, каждый день включая любимые песни и громко напевая их "вместе" с Алексом — солистом группы. Хоть Лу Хань сначала планировал остаться в Штатах всего на месяц, вскоре вышло так, что уже больше полутора года прошло, а вернуться в Корею, в свою любимую квартиру и к работе — омега никак не спешил. Его папа сам неплохо со всем справлялся, хоть и ворчал о том, что Хань поступил весьма безответственно и очень даже по-детски. Хань понимал, что старший отчасти прав, но не мог с собой ничего поделать. Ему было необходимо быть в дали ото всех. Ему было необходимо быть в дали от Чонина. Несколько месяцев назад он всё-же вернулся в Корею... Но всё. Абсолютно всё там напоминало ему о Чонине... Тоска по нему была настолько сильной, что Хань ворвался в свою мастерскую и чуть ли не включил питание Кая обратно. Благо, его остановила Юань, которая твердила, что это не выход и что из-за этого ему будет ещё хуже. А Хань... Хань не слушал и не хотел принимать, что сестра права. Он долго сидел и плакал перед неподвижно сидящим Каем, а Юань пыталась успокоить брата и, не сдерживая свои эмоции, тоже плакала — его дагэ выглядел таким разбитым и одиноким, что девушка ненавидела Чонина за всё, что творилось с ним сейчас. Она ненавидела и Кая тоже. Шмыгая носом, девушка грозилась разбить андроид в дребезги, если Хань продолжит в том же духе. Каждый раз, успокаивая брата, девушка начинала плакать так громко и душераздирающе, что Хань на секунду словно забывал, что страдал тут, собственно говоря, он сам, принимаясь успокаивать сестру, при этом смеялся со слезами на глазах и говорил: — Ты такая страшненькая, когда плачешь, — Хань обнимал девушку, бережно и нежно прижимал к своей груди, поглаживая длинные мягкие волосы, — ну всё, всё... Не надо плакать, Юань... Другие девочки становятся такими милыми, когда плачут. А ты, когда плачешь — очень страшненькая. Тебе это совсем не идёт, так что перестань. И тогда они смеялись уже вдвоем... А ещё Хань как-то увидел его — внутри всё как будто обрушилось, разбиваясь вдребезги — от этого ему стало в сто раз паршивее. Плакать снова у Ханя не было ни сил, ни желания и поэтому, после такой провальной попытки, Лу снова вернулся в Соединенные Штаты и об этом он ни капельки не сожалел. Парень впервые в своей жизни чувствовал вкус настоящей свободы, о которой он раньше с завистью читал лишь в книгах и иногда видел в фильмах. Ему было настолько хорошо, что даже его такая трагичная любовь к Чонину казалась чем-то прекрасным и беззаботным. Его свобода была похожа на бабочку — она жила лишь сегодняшним днем. Каждый день она рождалась снова и снова. Каждый день она была разной. Каждый день она была всё краше. Ему было по-настоящему легче дышать. В наступивших сумерках Хань даже и не заметил, как прошёл возле дорожного знака, оповещающего о том, что он вошёл в территорию города Финикс и понял это омега лишь тогда, когда возле дороги уже увидел жилые дома, круглосуточно работающие маркеты и закусочные. В центр города Лу Хань не собирался — слишком много шума, многоэтажек и офисных комплексов. Омега предельно избегал таких мест и объезжал их стороной. Он остановил своё чудо на обочине безнадёжно ровной дороги, возле какого-то маркета, кинул короткий взгляд на карту, которая валялась на пассажирском сиденье, и, своим красным маркером, нарисовал ещё один крестик на городе Финикс. Взглянул на свою следующую остановку, усмехнулся и вышел из машины, взяв с собой пару купюр. Купил в магазине несколько шоколадных батончиков, бургер, разогретый в микроволновке милым продавцом-омегой, ещё холодное пиво и сел обратно в машину. Уплетая всё за обе щеки, Хань думал о том, где бы лучше провести сегодняшнюю ночь: пойти в какой-нибудь бар или в клуб, оторваться там по полной, а затем уснуть на заднем сидении машины или же остановиться в мотеле, который он увидел у дороги? Поскольку Хань был очень уставшим, ибо провел на дорогах больше девяти часов, выбрал он всё же второй вариант, убрал обёртки батончиков в целлофановый пакет, вытер руки влажной салфеткой, поставил бутылку пива в отверстие на двери машины, ногой нажал на газ и, сделав плавный поворот, выпрямил руль, направляясь к мотелю с мигающей неоновой вывеской «Red Night». Одноразовый телефон зазвенел совсем случайно, когда Хань, с устало закрытыми глазами лежал на довольно-таки жесткой постели, пытаясь уснуть. Он недовольно проворчал и, взяв мобильный, прищурился, посмотрел на экран, пытаясь разглядеть имя звонящего. Звонили с неизвестного номера, а в телефоне Ханя было всего два контакта — папы и Юаня. Отвечать кому-то кроме них Хань не собирался, поэтому парень просто сбросил звонок и, поставив телефон на беззвучный режим, впихнул его под подушку, повернулся в сторону стены, поставил ладони под свою голову и, поудобнее устроившись, парень снова устало прикрыл веки. Хань открыл глаза, чувствуя, как тёплые солнечные лучи, проникая через окно, слабыми прикосновениями игрались с его чувствительной кожей. Видимо, ночью он забыл закрыть шторы и из-за света он проснулся так рано. Парень присел на кровати и зевнул. Тело болело от неудобного сна и Лу думал, что ему не помешало бы сходить сегодня в сауну или на массаж. Он упал обратно на постель и, полежав так еще немного, сунул руку под подушку, пошарил пальцами там немного и, наконец, найдя телефон, вынул его и включил экран. Семь утра. Пропущенных звонков было целых восемь — два из них от того же неизвестного номера и еще шестеро от Юань. Хань ещё раз взглянул на время и, убедившись, что Юань в это время уж точно не спит, позвонил сестре. Та ответила почти что сразу. Хань думал, что смартфон Юаня, каким-то способом, был наклеен на ее ладонь — она всегда отвечала почти мгновенно — и на звонки, и на сообщения. — Дагэ! Наконец-то ты появился! — громко отозвалась на другом конце Юань и Хань подумал, что к ультразвукам сестры ему никогда в жизни не привыкнуть. Голос её звучал взволнованно и с какой-то странной тревогой, — вчера на домашний телефон звонил один твой знакомый! Назвался твоим соседом. О... как его там, — она на секунду замолчала, видимо, пытаясь вспомнить имя, — вспомнила! О Сехун! Да-да! Он меня спрашивал, почему не может до тебя дозвониться. И я сказала, что ты не в Корее. — Надеюсь, ты не дала ему мой американский номер, — с надеждой в голосе спросил Хань, хоть и знал, что Юань по всей видимости всё же дала его Сехуну. Вот и выяснилось, кто звонил ему вчера. Хань устало потер виски — только О Сехуна ему не хватало. Когда он находился в Корее не раз видел, как Чонин заходил к нему домой и, судя по всему, они с Сехуном снова сошлись. Для Лу это не было чем-то невообразимым и он даже ожидал такого поворота событий. — А не должна была? — искренне удивилась девушка, надув губы и мило хлопая глазами, — он сказал, что у него к тебе важный разговор есть, поэтому я... — Хорошо, забудь, — не дал сестре договорить Хань, — но впредь не делай ничего по собственной инициативе. Спрашивай сначала у меня. Ты поняла? — строго спросил Хань, нахмурив брови. — Мм, — девушка забурчала, — всё, пока. Вешаю трубку, — сказала и резко сбросила звонок. Обиделась, наверное. Хань цокнул языком, тяжело вздохнул и оторвал телефон от уха, чтобы рассмотреть его. Несколько секунд задумался, выключил номер насовсем и выбросил телефон в урну, подумав, что надо будет сходить купить новый. Хань не желал даже просто услышать, о чем хотел поговорить его сосед — ему была неприятна любая мысль о том, что Се заговорит о Чонине. А то, что он заговорил бы о нём, было ясным как божий день. Они с Сехуном не друзья. У них нет и не могло быть никаких других общих тем. Только Ким Чонин, который в итоге остался с Сехуном, а не с ним. Хань встал с места, надел рубашку и джинсы, которые были на нем вчера, быстро умылся и, торопливо обувшись, вышел из своей комнатушки. Парень направился к синему Мустангу и, открыв дверцу, сел на сиденье, заметил, что на левой ноге развязались шнурки, раздраженно фыркнул, наклонился и потуже их завязал. Когда хотел уже выпрямиться и нормально сесть за руль, увидел перед собой пару ботинок и ещё чью-то тень, поднял глаза, но солнце ярко сияло прямо за головой этого человека. В глазах омеги рябило и разглядеть лица Лу не смог. — Деньги. Гони сюда свои деньги, если тебе важна собственная жизнь, — громко потребовал незнакомый мужчина, а Лу прищурился, почувствовав, как сердце пропустило медленный удар, он сказал: — Пожалуйста, успокойтесь и давайте без угроз, — Хань выпрямил спину и хотел было встать, как почувствовал сильную боль от удара в затылочную часть головы. Перед глазами внезапно потемнело и Хань упал на колени, чувствуя, как тёплые и ярко красные струйки спускаются по вискам и густыми каплями падают вниз, оставляя багровые точки на сером асфальте. Хань простонал от боли, хотел было встать и тоже ударить незнакомца или хотя бы защититься, но не смог — тот со всей силы ударил ногой Ханя в грудь, жестко взял парня за волосы, потянул назад, разогнув омегу в спине и ударил в живот, затем кулаком в челюсть и зарычал от злости: — Я же по-хорошему попросил! — одной рукой он придерживал Ханя, а другой, вынув из пояса спрятанный до этого нож, мужчина быстрым движением руки воткнул его в живот и так же резко вынул его. Хань почувствовал острую боль, заторможенно моргнул, пытаясь хоть как-то сфокусировать свой взгляд, кашлянул кровью и, дрожащими руками, прикоснулся к ране на животе и увидел как ладони полностью "пропитались" кровью. Истекая кровью, Лу Хань упал на асфальт, лицо его покрылось холодным потом, а разбитые губы были раскрыты в немом стоне. Всё это больше напоминало замедленные кадры старой плёнки, будто совсем не настоящее, какое-то чёрно-белое. Искусственное. Хань пытался изо всех сил держать глаза открытыми, хоть и делать это было очень тяжело — сначала всё походило на простую усталость и веки будто свинцом наливались, а потом контуры предметов начали терять свою чёткость насовсем. И ещё стало жарко... А затем, резко и почти мгновенно, это тепло превратилось в холод и Хань чувствовал такой чудовищный холод каждой клеточкой собственного тела. Такой холод исходил от смерти. Но Хань боролся с этим. Он до последнего пытался держаться и не уснуть. Нельзя уснуть. Никак нельзя. «А так хочется», — мелькнуло у него в голове и он, лежа на горячем асфальте, вслушивался, как тот мужчина недовольно матерился, ища что-то в машине. Грустная, слабая и совсем мимолётная улыбка мелькнула на окровавленном лице и глаза медленно закрылись, забрав Лу Ханя в глубокий сон...