Тёмный светлый

      Ощущение тепла и вязкости окутывало тело, словно проникая тяжестью в поры. Мышцы привычно ныли и, казалось, что это чувство преследовало её последние дни столько раз, что не было и за всю жизнь. Оно ступало по пятам, дыша в спину. И это дыхание было холодным. Прокатывалось по позвоночнику и замораживало на месте. Ощущалось морозом на затылке так, что волосы вставали дыбом. Чувство опустошённости и чужой боли, отдающей горьким вкусом на языке и свербящее в носу гнилостным запахом.       Николь открыла глаза, жмурясь от яркого холодного света до радужных пятен под дрожащими веками. Чёрный мрамор на стенах и ощущение холодной гладкости под лопатками, сразу же дали понять, где она. Словно обухом по голове. Ванная Марка. И она абсолютно обнажена в едва тёплой воде, отравленной чёрным цветом. Ситуация до боли прозаична и очевидна. Настолько, что сирена недовольно зашипела, злясь на саму себя. Собственную слабость и глупость. Она провалилась в чужую душу и утонула там, даже не попытавшись самостоятельно пристать к берегу. И последним, что она чувствовала, перед тем как уйти на дно, были сильные руки тёмного, привлекающие к себе и не дающие упасть на пол. Не позволяющие утонуть и, будто, вырывающие на поверхность.              Плеск чёрной воды, прерывающий тишину, когда сирена вскинула тонкие руки на бортики, донёсся до острого слуха демона, заставляя того прийти в комнату. Сердце облегчённо стукнуло в грудную клетку. Больно и знакомо. Жива. Он не допускал и мысли о том, что тёмная может умереть. Не позволил бы ей уйти с его болью в душе. Сделал бы всё, чтобы вырвать из лап смерти. Пошел бы в Ад, если бы потребовалось. — Не стоило этого делать, — поучительным тоном, которым впору только отчитывать нерадивых учеников за прогулы, произнёс мужчина, облокотившись плечом о дверной косяк. Беспристрастное лицо с не проницаемой маской скрывало за собой рвущуюся на части душу. Страх, решимость, благодарность и что-то ещё. Отдалённо что-то напоминающее, но и одновременно давно забытое. — Взаимно, — сухо ответила девушка, откидывая голову назад до боли шейных позвонков.       Не стоило этого делать. Стоило выковать цепь попрочнее для своего монстра, который вновь сорвался на неё. Его цепь оказалась вновь не достаточно крепкой, чтобы демон смог удержаться на привязи. На самом коротком поводке, чтобы не навредить ей. Его сущность ненавидела её и хотела насытиться видом чужой крови. Снова. — Как себя чувствуешь? — учтиво спросил Марк, видя, что девушка совершенно точно не настроена с ним говорить. Как и тогда на диване. Но здесь играло не желание вывести на эмоции, а банальная слабость. Слабость, которую он чувствовал кожей и пылало её тело. Молило. Звало. И просило помощи. — Меня начнёт ломать скоро. Если можешь, то найди дозу, будь другом, — усмехнулась сирена, устремляя взгляд потухших зелёных глаз на бывшего жениха. В них не было привычной яркости, тепла и озорства. Была мучительная тоска и голод. Совершенно яркий и умоляющий прикоснуться к себе. Вырвать его. Заполнить пустоту новыми эмоциями. — Ломать? — скептически спросил Марк, дёрнув бровью. Наркотический приход и сексуальный голод он мог распознать, даже не смотря в мутные глаза. Ломало иначе. Выворачивало внутренности и изменяло сознание. Голод уродовал иначе. Убивал всё нутро. Делал податливее. Отравлял и делал слабым. Настолько же слабым, как и сильным, когда полностью пропадал. — Ты голодная, Николь. И сама это понимаешь… — Так бы и сказал, что просто меня хочешь, — вновь ухмыльнулась девушка. Вымученно и заставляя скривиться пересохшие губы. — Так жаждешь мне помочь… Такой джентельмен.       Едкая. Желчная. И одновременно слабеющая, тёмная пускала последние шпильки в сторону единственного человека, который мог ей сейчас помочь. Спасти и дать всё. Больше, чем кто-либо. Подарить самые яркие чувства, несравнимые ни с одним психотропом. Стать крепкой рукой, вырывающей из пасти Мрака. — А у тебя есть варианты лучше? — отвечая нарочито равнодушно, бросил мужчина. — Хочешь дозу — я найду. Сама знаешь, для меня нет проблем найти тебе наркоты, но лучше тебе соскочить. Пока не стало слишком поздно… — Умоляю! — оборвала Николь, делая жест рукой замолчать и выходя из ванной, совершенно не стесняясь своей наготы. Тело едва качнулось, удерживаясь за холодную стену. Конечности не слушались и по коже бежала дрожь.       Он видел её обнаженной сотни раз. Любовался. Гладил. Целовал. Делал всё, что пожелает. Сам. Не она посылала желаемые картинки в его разум, а он сам совершал всё, что приходило ему в голову. Делал так, как никто другой.       Не смог удержаться от восхищения и сейчас, не отрывая заинтересованного взгляда с плавных изгибов, вторя которым стекали капли черной воды по бледной коже. Как произведение мирового искусства было её тело. Отточенное. Стройное. Идеальное. И его обладательница даже не пыталась прикрыться, смотря в чёрные глаза, что медленно переводили взгляд от тела к глазам, и обратно.       Похоть и желание скручивались комом внизу живота, задерживаясь на каждом миллиметре гладкой кожи. Слишком долго и слишком пристально, замечая шрам, уродующий тело. Творение его собственных рук. Как насмехательство над творением Творца, что позволило очернить её облик.        — Тебе стоит поторопиться, — напоминая, слабо и в то же время насмешливо, произнесла девушка, отталкивая Марка плечом и выходя из ванной комнаты. Оставляя позади себя чёрную воду и грязь, что свалилась на её плечи в эту ночь.       За панорамными окнами уже расплывался рассвет. Алый и зловещий, обещающий не доброе утро, а очередной ужасный день. Как и все последующие, которые она должна была провести с завязанными глазами в логове бывшего возлюбленного. — Что именно ты употребляешь? — раздражённо донеслось за её плечом. — Синтетику. Что угодно, только не кокаин или героин. С них тяжело соскочить. — Как будто ты пыталась.       Сирена промолчала. Только хитро улыбнулась, подходя к окну. За ним кипела жизнь. Та жизнь, которой она лишилась. Как и лишалась прежде всего, что ей было дорого. Любовь. Чистый разум. Теперь свобода. А была ли эта свобода, когда жизнь раскалывается на «до» и «после»? От дозы до дозы. От подпитки до подпитки. От одного прихода до конечной точки — ломки. — Так забавно, — на сухих губах отразилось что-то похожее на улыбку. Николь словно выпадала из разговора, смотря на жизнь, мчащуюся за окном. — У них у всех какие-то дела. Работа. Семья. Бытовуха. Материальные проблемы. Интересно… Кто-то из них хоть раз задумывался, что бок о бок живёт с такими монстрами, как мы?       Марк недовольно цокнул, подходя ближе. В лучах рассвета лицо бывшей невесты казалось ещё более измученным. Отрешённым. Даже больным. И она была больна. Известной всем суккубам, инкубам и сиренам болезнью. Истощением. — Мы не монстры, — возразил демон, сжимая челюсти. — Мы тёмные. Другая раса. Не более. А ты соскакиваешь с темы. — Разве? — Николь медленно повернула голову в сторону собеседника. — Ты спросил, что я употребляю. Я ответила. Ты либо помогаешь, либо ждёшь, когда меня начнёт ломать. Одно из двух. — Ты знаешь, что можешь бросить. В любой момент… — Мне не интересно! — сирена устало закатила глаза, уходя на диван. Сила, заключённая в её теле, распадалась на атомы, переставая удерживать. — Оставь свою реабилитационную помощь для кого-то, кто не так хорошо знает тебя, Марк. — Уже «Марк», а не «демон». Половина успеха. Раньше в истощении ты была более ласковой. — В истощении я думаю лишь о том, как с кем-нибудь трахнуться. С кем-нибудь, но только не с тобой, демон, — девушка выплюнула последнее слово, исправляясь с предыдущей реплики. — Уж больно довольная рожа тогда у тебя будет. Не хочу её видеть.       Обнажённая сирена свернулась калачиком на просторном диване, прикрыв глаза. Через тонкую кожу выступил позвоночник. Дыхание на несколько секунд изменило ритм. Сердце учащенно забилось в груди. — Одно моё желание, Николь, и ты будешь сыта по горло так, что даже не вспомнишь о своей наркоте… — Звучит, как угроза изнасилования. Ты тогда точно сдохнешь. — Изнасилование — это акт против воли второй стороны, а ты слишком слаба, чтобы мне противостоять. И ты… ты поддашься и будешь просить ещё, — его слова звучали мрачно и равнодушно, как констатация факта, а не угроза или издёвка.       Сирена крепко зажмурилась, не находя ответа. Демон слишком хорошо знал её природу. Знал, на что способен и как застилала его сила её зелёные глаза. Знал и то, что её слова были фальшью. Она думала о нём. В моменты самой жуткой ломки, когда внутри всё рушится и съедает душу. Думала о том, кто дарил ей самые долгие периоды сытости. И даже её желчные слова сейчас были последними крупицами ненависти, взращёнными женским разумом. Предсмертным криком. Стоном. Мольбой о помощи и молитвой её ущемлённому самолюбию. Она бы сдалась, даже не вступая в эту битву. — Давай так, Николь, — словно совершая сделку с Дьяволом, прошипел тёмный. Убито и обречённо. Будто клал голову на плаху, а не предлагал помощь. — Честно. Это ломка или голод? Прислушайся к себе. Я чувствую только голод, о котором кричит всё в тебе. Ты же можешь бросить. Та Николь, которую я знал, сильная… — Ты не знал никакую Николь, — в хрипловатом голосе почувствовалась обида. Детская нападка и очевидное заблуждение.       Он знал ту Николь. Знал, как никто другой. Лицезрел её внутреннюю силу и внешнюю безупречность. Выращивал, как редкое растение, скрещивая с разными видами. Тренировал и проверял каждый раз, доводя до края. Дрессировал и дразнил, словно, кидал красные тряпки на рога быка. — Как скажешь! — зубы Марка скрипнули под натиском крепко сжатой челюсти. От злости под кожей тряслись поджилки, а тёмная бровь нервно взметнулась вверх. Её ложь заставляла закипать кровь. Такая очевидная и уязвлённая, что было даже смешно. Она врала раз за разом. И самое забавное, что сама не верила в собственные слова. Просто выплескивала на него свою слабость и злость. — Я вернусь через час.       Николь невольно прислушалась к удаляющимся шагам. Тишину и прерывистое дыхание нарушало шуршание надетой куртки. Звук собачки молнии. Лязг ключей и писк заведённой сигнализации автомобиля. А затем кашель. Один. Не ровный. Словно прочищающий горло, перед тем как что-то сказать. — Что-то ещё? — раздражённо бросила сирена, кутаясь в плед. Мокрое тело начинало знобить, а холодные глаза, исследующие сейчас её макушку с порога, только сильнее заставляли ёжиться, пробивая до самого позвоночника. Его взгляд был осязаем и чернота в нём топила в темноте её боль когда-то. И сейчас хотела сделать тоже самое, извлекая наружу слабость. — Я лично засуну тебе в рот эту наркоту в последний раз, чтобы ты убедилась, наконец, что ты не конченная наркоманка, — Марк в упор смотрел в мокрые фиолетовые волосы. С их кончиков капали чёрные капли, прячась в тёплой ткани, которой были укрыты острые плечи. — Ты сирена. Сирена, которая бежит от собственной сущности и пытается быть несчастнее, чем есть на самом деле. Ты хочешь обмануть себя. Свою природу. Не голод, а ломка, Николь? Охотно верю. Охотно.       Марк вновь скрежетнул зубами. В этот раз свирепее предыдущего, будто готов был вцепиться ей в горло. Вырвать ошибочное мнение и глупость. Заорать прямо в лицо, обхватив её лицо в размашистые ладони. Но вместо этого только прикрыл дверь, проворачивая ключ с внешней стороны, вынуждая Николь шумно выдохнуть и облегчённо опустить плечи, будто избавляясь от свалившейся на них ноши. — Демон, — шикнула она, как ругательство, нажимая на кнопку включения телевизора, заполняющего гнетущую тишину монотонным звуком. Отвлекающим и разбавляющим болезненные мысли.       Они ворочались в голове. Закручивались удушающими узлами, как анаконды. Кусались и бились о черепную коробку. И только голос диктора с новостного канала заставлял их присмиреть, на миг успокоившись. — … сегодня ночью на проспекте Мира жители могли лицезреть поистине необычное явление природы. Небо разверзлось молнией и громом, что, по словам синоптиков, является редчайшей аномалией в нашей местности в это время года…       Уголки губ девушки тронула горделивая улыбка. — Такая маленькая. — Пальцы демона провели по плечу сирены. — Хрупкая, — скользнули по ключицам. — Слабая, — царапнули горло. — И чертовски прекрасная… — И чертовски любимая твоим хозяином, — процедила сквозь зубы Николь. В её голосе заплескалась сталь. Тягучая. Звонкая и опасная. А руки сами сомкнулись на рогах демона, привлекая того к себе ближе, чтобы выплюнуть следующие слова ему прямо в угольные глаза. Без страха и сомнений. Не делая и шага назад. — Я приказываю тебе. Верни мне его!       Её крик смешался с громовым раскатом, а комнату озарило светом, исказившим лицо Марка. Тьма внутри его зрачков дрогнула, на миг, теряясь в ощущениях и звуках.       Пронзающая холодом стрела рассекла ночное небо, находя своё отражение в тлеющих углях Тартара. В сплетении его сущности и её голоса, обретая там свой дом. — … молния ударила прямо в лоджию высокоэтажного дома, где на тот момент находились люди. Известно, что три человека погибли на месте, состояние четвертого — врачи диагностируют, как «крайне тяжелое» и сейчас борются за его жизнь.       Николь шумно выдохнула, запуская пальцы в мокрые волосы, оттягивая корни и принося себе боль. Что-то отрезвляющее и дарующее внутри чувство страха. Очередного страха из-за своей сущности, которая вновь уничтожала чужие души. Но в этот раз не те развращенные и опошленные, идущие на её сладостные речи, а совершенно невинные и задетые по ошибке. Убитые ею, когда она не совладала с собой. Она такая же, как Марк? Не способная сдерживать своего внутреннего зверя в кандалах?       — Раньше такого не было, — прошелестела себе сирена одними губами, будто пыталась защититься. Только защита ей была не нужна. Она была для себя самым строгим судьёй, а не платным адвокатом, способным за круглое вознаграждение оправдать любую низость. Защитник у неё был другой и появлялся только тогда, когда кровь бешено гналась по венам, а зелёную радужку полностью затягивала чернота. Когда на губах играла счастливая улыбка и разум становился чистым, как белый лист. Когда химия растворялась у неё на языке и слово «наркоманка» не трогало сердце.

***

      Марка не было дольше, чем тот обещанный час, который он говорил.       Время, казалось, будто течёт каждый раз назад. Одна минута вперёд и две назад. Потом остановка. Сердце перестаёт биться, а дыхание становится учащённым. Снова шестьдесят секунд вперёд. Тело напрягается и ощущается каждая жилка. Каждая клеточка горит и доставляет боль. Ломается. Ноет. Просит «лекарство». Не получает. Время откатывается назад и пытка растягивается. Проверяет на прочность. Выворачивает кости до хруста. Застилает слезами глаза. Заставляет руки трястись. А потом в очередной раз всё замирает, чтобы через несколько мгновений ударить с новой силой, проверяя на прочность.       Николь врала, когда говорила, что может бросить в любой момент. Считала так, когда получала новую порцию наркотика, и стыд за свою природу отпускал на время. Тот самый промежуток «от новой дозы» до «ломки» — даровал эту крупицу контроля, когда она считала, что может выйти из этого круга, если того пожелает. Но каждый раз ошибалась, воя от беспомощности и тех ощущений, что контролировали разум.       Под веками вспыхивали десятки образов. В основном мужчины. Сильные, пышущие здоровьем и страстью, обращённой на неё. Они тихо стонали. Звали её по имени. Шептали оды о красоте, сжимая её тело в своих руках. А потом замирали… Жизнь уходила из их глаз. Тёмный взгляд с поволокой одержимости разбивался, когда кусочек души откалывался от пристанища и проникал в неё. Она забирала души. Отбирала, непрожитые и дарованные судьбой, годы, чтобы жить самой.       Хрупкое тело колотило от очередной волны осознания, когда особенно яркий образ разгонял все остальные. От него не веяло привычным вкусом гнили и сладости на языке, который сирена ощущала каждый раз от подпитки. Это образ явственно ощущался как приторная сладость. Яркая. Без примеси тошнотворного кома в горле. Как мёд или сахар, дарующий полное насыщение без каких либо побочек, кроме одной. Зависимость. Зависимость не от своего естества, а от объекта, который мог её утолить. Его чёрные глаза, обращённые на неё, не тускнели, когда тело пробивало дрожью, а с губ срывался стон. Её не трясло, когда мощные руки оглаживали белую кожу, шепча привычные восхищения. И от этого было ещё хуже. Будто разум сам, окрашенный болью и сочувствием к себе, подкидывал решение всех её проблем. Будь сытой. Будь сильной и довольной, когда рядом он. Не забирай чужие души, если так сильно этого не хочешь. Он даст тебе всё без боли и грязи. Ты будешь счастлива, если рядом будет он. Он тот, кто утолит твой голод. Марк. Вездесущий бывший. Когда-то любимый жених и не состоявшийся муж. Отец их не рождённого ребёнка. Вечный источник её силы и жизни. Пытавшийся убить её демон. И всё это в одном существе, которого так сильно желала её внутренняя сирена.       Впервые, когда девушка сдирала длинными ногтями кожу на своих плечах, учащённо дыша, в разум вторгся новый образ. От него веяло теплом и не знакомым вкусом. Он ощущался как ничто во рту. Абсолютно постное на вкус. Без каких либо оттенков и граней. Как вода, которая не могла ни на йоту утолить внутри огонь. Но глаза… чистые, голубые. Они смотрели на неё без привычной животной ярости. Они смотрели сочувствующе и … виновато? От этого взгляда хотелось выть ещё громче, сильнее вдавливая пальцы в кожу. — Николь, — грубое движение, переворачивающее тёмную на спину, прервало калейдоскоп внутренней войны.       Демон навис сверху, бегая глазами по искаженному болью, лицу. Её ломало. Топило. Бросало из одного круговорота в другой. И это не было ломкой. Это бывший жених осознавал совершенно точно, когда тонкие пальцы сжались на его запястье, нежно поведя к предплечью, а изумрудные глаза ярко вспыхнули, стоило только почувствовать рядом жар кожи другого человека. Неосознанно. Сама сущность подсказывала, что ей нужно, чтобы залатать зияющую рану внутри. — Я же тебе обещал, — злясь на самого себя, что приходится следить за собственным языком, прошипел Марк, проникая свободной рукой во внутренний карман куртки. Небрежно откидывая полиэтиленовый зип-пакет на диван, выуживая содержимое. Глядя прямо в горящие и уставшие бороться, глаза.       Это не ломка. Будь Николь конченной наркоманкой, то явно сейчас бы преследовала взглядом своё спасение, сжатое между его большим и указательным пальцами. Но она смотрела прямо на него, всё так же лаская горячую кожу пальцами. Шумно дышала, от чего ритмично вздымалась грудь, облачённая в его футболку. Проникала умоляющим взглядом в его темноту, молча умоляя спасти.       Демонстративно покрутив пёструю таблетку прямо перед её затуманенным взглядом, он вновь сжал челюсти. Она только на миг проводила психотроп глазами, не задержавшись на нём дольше секунды. — Марк, — томно прошептала сирена, потянувшись к демону, вмиг оказываясь ещё сильнее прижатой к дивану.       Тело плыло по течению и не отдавало себе отчёта, когда единственное, что она запомнила чётко, то как мужские пальцы с болью захватили её подбородок, вынуждая послушно открыть рот и погружая на язык таблетку, в то время, как в привычной черноте сражались гнев и сочувствие. Гнев на самого себя. И сочувствие к воюющей с собой сирене.       Он обещал, что лично положит в её рот наркоту, чтобы она убедилась, что не упала на дно и ей это не нужно. Он это сделал, вкладывая мнимое спасение и исследуя малейшие изменения на её лице. И их не было. Мгновенного эффекта, которого мужчина ждал, не было. Были только её руки. Одна, которой она гладила его предплечье и вторая, тянущаяся к его щеке, привычно пробивающая током кожу. Не было привычной спеси, которой дочка тёмного хранителя награждала его всякий раз, когда он попадался ей на глаза. Была только не естественная яркость её глаз, обращенная на него и затягивающаяся чёрным зрачком. — Ты хотя бы сейчас признаешь, что тебя не ломает? — сдвинув широкие брови к переносице, недовольно рыкнул демон. Казалось, что даже сейчас, когда её совсем не отпускало и тело продолжало ломать, Николь не признается в собственной сущности, проклиная свою зависимость и списывая всё на очередную ломку. — Ты так сильно хочешь от меня услышать, что я хочу, чтобы именно ты утолил мой голод? Или же боишься услышать, что я сама признаюсь, что я наркоманка? — хищный и привычный оскал заиграл на пухлых губах, когда с них сорвался загоняющий в тупик вопрос.       Что он хотел услышать больше? Что та, кто была ему обещана несколько лет назад и заливисто смеялась на его кухне, махая полотенцем едкий дым от сожжённого ужина, не увязла в этом болоте и осталась той Николь, которую ненавидел его внутренний демон? Или то, что, даже не смотря на ту звонкую пощёчину, что осталась на его щеке красным следом, когда она орала в его адрес проклятия, собирая вещи, она всё так же желала к нему вернуться? Хотя бы как к источнику подпитки. Не в качестве любимого мужчины или в четвёртый раз, как к жениху. Хотя бы, как к еде. — Что ты хочешь услышать, Марк? — требовала сирена ответа, нажимая ладонью на щёку и заставляя демона посмотреть на неё. На его лице были метания. Очередные метания из одного угла в другой. — Что бы я не услышал… — мужчина шумно сглотнул, видя, как в зелёных глазах не осталось ничего, — это будет хоть что-то, в чём ты наконец признаешься самой себе. Проблему легче решить, когда в ней признаёшься… Болезнь легче лечить, если больной хочет хотя бы её диагностировать.       Сирена улыбнулась, будто удовлетворённая ответом. Химия проникала в кровь. Затупляла прежние ощущения, разгоняясь по венам. Мука и громкий шёпот десятка голосов в её голове стихали. Кожу теперь не било ознобом, а приятно грело от ощущения чужой кожи и играющей на кончиках пальцев силы.       Женская ладонь невесомо провела по чёткой линии скулы Марка, заставляя того напрячься. Весь он пылал силой, которую она явственно чувствовала самыми кончиками пальцев, когда встала, поравнявшись с ним взглядом. Испытывающим и затуманенным. Смотрящим, будто, сквозь него.       Николь нагнулась ближе, задевая горячим дыханием кожу на шее. В нос ударил давно забытый и когда-то родной запах чёрного перца и табака. Враньё. Она никогда не забывала, как пахла его кожа. Ровно так же, как и не могла забыть, какой же счастливой и одновременно несчастной была рядом с ним.       Ноздри мужчины шумно вдохнули аромат, исходивший от фиолетовых волос. Горький шоколад и сладость мартини. Они окутывали пространство рядом с собой, обволакивая всё вокруг в ощущение давно испарившегося комфорта. Когда-то он блуждал по этим комнатам. Пропитывал каждую вещь, и от него было невозможно скрыться. А он и не хотел. — Ты победил, — едва слышно проговорила Николь, смазано целуя щёку и прислоняясь ко лбу тёмного. — А я снова проиграла. Как ты и говорил.       Губы накрыли его рот. Остервенело. Без мягкости и промедления, проникая мокрым языком, желая скорее насытиться. Получить всё то, что когда-то было по праву её. Принадлежало только ей, как единственному живому существу, которое он любил и берёг.       Проникала в его сознание. Раскалывала всё, что встречала на своём пути, порабощая волю, словно мороком.       Стягивала с плеч толстую кожаную куртку, прислоняясь ближе. Вжимаясь всем телом к его торсу, чтобы наконец почувствовать то от чего бежала долгие мгновения, когда убеждала себя, что больше не вернётся. Хотела. Каждую чёртову ломку хотела вот так бесстыдно откидывать шею назад, чтобы почувствовать его поцелуи. Обжигающее дыхание, выбивающее мурашки по позвоночнику и срывающее со рта тихий стон. Гладить его широкие плечи, привлекая к себе, чтобы заполнить внутри пустоту. Как он и говорил. Она делала всё то, что он и говорил.       Кожу обожгло от его прикосновений, проникающих под свободную футболку, что прикрывала её тело. Всё так же дразняще и по прежнему мало, оглаживая шершавыми пальцами её рёбра и живот, поднимаясь выше. Сжимая в ладони грудь и заставляя сирену вновь тихо ахнуть, выгибаясь навстречу.