Тёмный светлый

      Стены шептали нараспев десятками голосов. Кричали мужчины. Истошно выли женщины. Плакали дети. И гул их голосов превращался в испытывающую на прочность мешанину из стонов, смеха и слёз. Они звали. Молили. Предостерегали. Прогоняли. Каждый голос был наполнен своей собственной мукой. Кто-то хотел уберечь. Кто-то, напротив, жаждал заполучить новых скитальцев в свои круги. А кто-то лишь осуждающе перешёптывался между собой, обсуждая появление незваных гостей.       Николь крепче сжала руку Руслана, сглатывая ком в горле. Хотелось зажмуриться до спасительной темноты и радужных кругов под веками. Ущипнуть себя, чтобы вырваться из ночного кошмара. Но это бы не помогло. Тьма витала в воздухе, смешиваясь с металлическим, едва уловимым ароматом, не позволяя в ней укрыться и напоминая, что всё это страшная реальность, а не дурное сновидение. Из него не вырваться. Его можно только пройти, ступая в кромешной мгле по мокрому полу и не различая дороги. — Возьми, — шепнул живой голос. Он ярко контрастировал с голосами заточенных душ вокруг. Он был тёплым. Не разбивался эхом, как делали это другие. Излучал жизнь и уверенность.       Мужская рука наощупь вложила в пальцы сирены, что до этого удерживали его в своих тисках, холодный металл. Девушка сжала предмет, узнавая очертания серебряного клинка, коим недавно резала себе вены. Его рукоять точно так же обжигала морозом, а хитросплетённые узоры впивались в кожу. — А ты? — обеспокоенно спросила она, перехватывая сталь в другую руку поудобнее и вновь сжимая свободной рукой ладонь бежавшего ангела. Его прикосновение не давало потерять точку опоры и ощущение жизни, когда всё вокруг источало лишь смерть. — У меня есть Фауст. Он будет мне полезнее, чем это.       Николь не стала спорить, неуверенно продвигаясь дальше. — От куда он у тебя? — решила спросить она сейчас.       Не от праздного любопытства или из вежливости, чтобы поддержать разговор. В моменты, когда темнота наполнялась звучанием их голосов, путь переставал казаться таким пугающим и скользким, когда под подошвой ботинок всё так же ощущалась липкость и влага. — Украл, — честно отозвался чтец, пожав плечами. — У Пеша, если это важно. Ты знала, что старик, оказывается, был сумасшедшим коллекционером? — Не замечала, — буднично ответила девушка, будто смертельное погружение в Тартар сейчас было их прогулкой по парку. — Хотя… видела у него много часов. Каждый раз приходил с новыми к папе.       Папа. Второе слово, которое произнесла Николь в своей жизни, в секунду заставило сердце болезненно дёрнуться, напоминая о незаживших ранах. Хмурый, властный и холодный на людях, дома он был тихой гаванью, наполненной уверенностью и любовью. Тем человеком, к которому сирена всегда могла прижаться и выплакать свою боль. Но не успела. Видит Тьма, она много раз хотела быть честной рядом с ним, когда в последний момент обрывала все планы. Выйти замуж за Марка. Побывать на Совете. Заехать в гости. То уничтожающая ломка, то сильный голод не давали этого сделать, скрывая за собой образ любимой дочери. Он ведь так и не узнал, что она была зависима и слаба. И не грядущая сессия или болезнь отворачивали её от своей ипостаси. Наркотики. То, чего тёмная никогда бы не рассказала своему отцу, делало её лгуньей в собственных глазах. Но так она уберегала его от разочарования. Хватит на их семью одного ребёнка, что спутал все карты одним лишь своим происхождением, уродившись смертным. Сердца родителей не выдержали бы такой честности, что и младшая дочь, бриллиант их рода, была законченной наркоманкой, не справляющейся со своей природной сущностью. — Часы. Монеты. Кинжалы. Старые календари. Пластинки, — перечислял беглец все те предметы, что заполоняли захламлённое жильё покойного заговорщика. — Сигары. Модели машинок… Такого сборища старья я не видал давно. Хлеще только подсобки в Эдемской академии. Там этого добра для сбора пыли тоже было навалом. — Доживёшь до его лет, тоже будешь тащить домой памятные безделушки, — усмехнулась Николь. — Солнце, я не далеко от него ушёл. Сколько ему? Лет шестьдесят? Мне пятьдесят три — уже при всём желании столько мусора не наберу… — Сколько? — не поверив своим ушам, оторопела тёмная, на секунду остановившись. — Пятьдесят три, — размеренно ответил новый тёмный, словно эта цифра красовалась на его лице с первой их встречи. — Ну, это по ангельскому летоисчислению. По вашему чуть больше двадцати шести. Твой ровесник… — Или моего отца, — перебила сирена, вызвав на лице чтеца чужих судеб ухмылку. — Ну, будем считать это моим маленьким недостатком, что уж теперь? — весело ответил Руслан, вымеренными шагами продолжая свой путь в темноте. — Тебе же нравятся мужчины постарше, разве нет? — хохотнул он. — Кстати, давно хотел спросить, да всё Цербер твой мешал. Как так вышло, что ты знакома с этим отродьем почти с детства? Это же какой-то тревожный звоночек, что тобой одержим демон, что видел тебя подростком, будучи уже довольно взрослым, нет? — Кто бы говорил, — не удержав внутри спесь, съязвила дочка проклятого, напомнив бежавшему ангелу о том, что он вообще был влюблён в свою подопечную, которую вверили ему охранять и которую он видел ещё в колыбели с пустышкой во рту. — Не спорю. Поэтому и говорю, что это тревожный знак. Как видишь, дедов тянет на детей порой.       Сирена улыбнулась, растворяясь в беззаботной болтовне, когда на фоне голоса бестелесных духов притихли, словно вслушивались в речи живых, прогуливающихся по лабиринту. Они внемли их трёпу, как новому шоу на телевидении, когда до этого телевизор показывал лишь одну заезженную передачу на повторе. Что-то новое. Живое. Интригующее и простое. Чего давно не видели эти стены. — Ты же всё видишь. Зачем спрашиваешь тогда? — Не всё. Я вижу то, что хочу видеть. А в твоей биографии так далеко я не рылся. В женщине ведь должна быть загадка? Вот я себе её и оставил, — смиренно, словно признавал свое поражение, а не великую мощь сохранить в секрете весь пройденный девушкой путь, ответил Руслан.       Он боялся. Боялся нарыть что-то большее, чем убивающая зависимость, которую она прятала от него. Боялся, что увидит то, о чём она предпочла бы никогда не рассказывать. Хотел уберечь себя и её от эффекта «открытой книги», когда знаешь весь сценарий и судьбу человека перед тобой. Что-то должно остаться лишь её прошлым, о котором он не знает, и если она того пожелает, приоткроет эту завесу сама. Путём душевной беседы, как сейчас. Или спустя прожитые годы вместе… — Мне было лет пятнадцать, когда мы впервые пересеклись с Марком в резиденции, — повседневно начала Николь свой рассказ, идя по коридору ничего не страшась. Звук голосов странным образом успокаивал. — Ему тогда было где-то двадцать один, может быть, двадцать два. Но как пересеклись, так и разошлись. Потом, спустя лет шесть, снова так совпало, что встретились в общей компании. Разговорились. Стали общаться. Потом он влюбился в меня, я в него. Скукота. Я уже была достаточно взрослой, чтобы не быть жертвой педофила. — А общая компания — это не Сальвадор, случаем? — словно про между прочим решил внести ясность бывший светлый. — Не Сальвадор. Нас свёл мой другой давний друг. Тоже демон, кстати говоря, — не зная зачем уточняет, ответила девушка. — А потом как-то закрутилось. Стали жить вместе. Потом династийный брак нарисовался, но никто особо был и не против тогда. — Получается, вы вместе уже около пяти лет? — Тебе вот зачем такие детали? — сощурившись в сторону беглеца, уточнила сирена. Тьма скрывала её лисий оскал, но тон голоса, пропитанный насмешкой, гулко отозвался в пространстве. — Любопытно, не более, — честностью на честность ответил парень, крепче сжимая в своей ладони пальцы тёмной, будто боялся, что она упорхнёт в темноту, если её не держать. — Интересно, сколько лет вашей созависимости он ухитрялся скрывать от тебя свою сущность, что в какой-то момент всё же сорвался.       Бывший ангел посмотрел бы в сторону собеседницы испытывающим взглядом, но понял, что в этом не будет успеха. Мгла скрыла бы его понимание собой, не доведя до взора Николь. Оставались только слова и ощущение холодной кожи, что постепенно согревалась от тепла мужских рук. — Почти два года, — ответила сирена, а воображение живо обрисовало кровавыми красками тот злополучный вечер, когда в зелёных глазах, устремлённых в потолок, стояли слёзы, а каждый вдох вгонял закалённое стекло между рёбер.       Она ощущала его острые грани и то, как оно царапает сердце. Не пронзает, а едва ощутимо, почти издевательски, корябает жизненно важный орган своим остриём. Проводит по краю жизни и смерти, вымеряя и прицеливаясь. Рассекает плоть, выбивая весь кислород из лёгких. Тогда ей казалось, что она умрёт. Именно этой ночью. В квартире любимого и такого страшного, как оказалось, жениха. На полу, залитым кровью и с его помолвочным кольцом на пальце. С вечным статусом «невесты демона», что оказалась не готова встретиться с его умертвляющей природой. Марк разрушал всё к чему прикасался и очередь дошла до неё, откинув хрупкое тело в сторону, как тряпичную куклу и распоров содержимое.       Руслан невольно стиснул пальцы сильнее, ощущая, как Николь начинает открываться, делясь не только словами, но и эмоциями. Он понимал, что за её холодной, почти безразличной маской скрывается буря чувств и воспоминаний, которые преодолели не одну пору испытаний. Не одно разочарование. Но она всё так же светила в темноте ярким солнцем. Вела на свой свет даже тогда, когда сама потухала, как залитый водой уголёк. Сияла, отбрасывая яркие всполохи искр. На этот огонь пошёл и он. И шёл даже сейчас, не страшась того факта, что сама тёмная сомневалась в своих решениях. Он чётко знал: ей под силу всё. Вырваться из боли. Отрезать от себя наркотический плен. Пройти петляющий путь к Тартару и вернуться живой. Стать счастливой в конце концов… — Я понимаю твоё разочарование, — неожиданно заговорил бывший светлый, открывая в ответ и свои зажившие раны. — Когда сталкиваешься с подобным от людей, которым всеобъемлюще доверял, а они вонзают нож в спину. Со мной поступили так же когда-то, — размеренно говорил он, и голос его едва дрогнул, зарываясь в старых травмах, где его также клали на плаху, а смерть смотрела красными зрачками, уволакивая в свою бездну. — Когда Свет на все сто процентов убедился, что я паршивый ангел-хранитель, они созвали мою семью. Будь кто-то из них посмелее, он бы предупредил меня об этом. Я успел бы сбежать раньше. Возможно, успел бы даже спасти невинную жизнь. Но времени мне не дали… Они сами привели карателей в наш дом. Меня схватили, можно сказать, из постели. Перетянули крылья колючей проволокой, чтобы я не успел сбежать до их прихода. Я всё ещё помню ярость в глазах отца, когда он резал себе руки шипами, но всё равно продолжал это делать. Как смотрела мать. Без тени жалости или немого сострадания. Она глядела на это с ненавистью, будто привести меня в карцер собственными руками значило для неё, как получить какое-то одобрение от верхушки… И я смотрю на то, как бились твои родители за Дениса. За безумца, что готов растерзать вас всех, не глядя, и залить весь Тартар кровью. Константин и Елена бились за него до самого конца, пока не поняли, что угроза теперь висит не только над ним одним. — Так и поступают в семье, — шёпотом отозвалась девушка, ответно сжимая в тёплом плене руки чтеца чужих судеб, показывая поддержку. Молчаливую опору, в которую вкладывала ещё кучу слов.       Он не был для неё семьёй, но за него она тоже была готова сражаться. Пойти против себя и недоброжелателей, вверяя свою жизнь в обмен на его существование. Заточить себя в клетку из старой зависимости и страха, лишь бы он уцелел. Так поступали в её мире с теми, кем дорожили. — Не в каждой, как видишь, — грустно усмехнулся Руслан. — Но Рома, мой младший брат, оказал мне последнюю услугу, когда я вернулся в Эдем, чтобы забрать этот проклятый ключ. Он дал мне фору, которой не было тогда. Кто знает, если бы не эта медвежья услуга, то может быть меня схватили там и казнили наконец. Тогда этого всего бы не было… — И ты не стал бы самым крутым тёмным, — оборвала поток горестных размышлений дочка проклятого.       В её голосе читалось старое, давно забытое уже веселье, скрывающее за своей пеленой страх. Она боялась этих уничтожающих рассуждений, когда изгнанник Небес размышлял о своей смерти. Ошибка выжившего. За его спасением последовала череда новых бед, которые никогда бы не наступили, будь он мёртв. Эта мысль преследовала его по пятам. Смерть шла за ним и шептала: «Если бы ты тогда сдох, то никому бы больше не пришлось страдать». — Не заставил бы тебя тащиться в Тартар, — поддерживая лживое счастье, отозвался новый тёмный. — Всё было бы совсем иначе, если бы я тогда не вернулся.       Николь неожиданно остановилась, заставляя спутника замереть. Всё также удерживая его ладонь в своей руке, тогда как в другой сжимала серебряный клинок, девушка подалась навстречу. Тьма, сотни неупокоенных душ и мёртвые стены стали свидетелями боли двух своих гостей, когда девушка коснулась пересохших губ предателя Эдема. Разрывая нить бренного существования и нависающей смертельной угрозы, она впивалась своим поцелуем в податливые губы парня, заставляя того пожалеть о том, что он думал сгинуть. Будь бы он мёртв — смог бы он ощутить это? Впервые. Потом. Сейчас.       Парень замер в неожиданном порыве, его мысли спутались в вихре. Поцелуй Николь был как вспышка света в бескрайних сумерках. Мгновение, когда всё, что их окружало, рассеивалось, оставляя только их двоих, связанных этой необыкновенной, болезненной близостью.       Теряясь в мгновении, он почувствовал, как его сердце начинает биться с новой силой. В ней не было ни жалости, ни страха — только непреклонная решимость. Этот жест был словно очередное обещание. Обещание, что они оба могут освободиться от оков своих собственных демонов. Стать живыми и не пожалеть об этом. — Николь, — прошептал Руслан, крепче прижимая девушку к себе. Так, как постоянно хотелось сделать в этой мгле, опасаясь, что рядом стоящая сирена была лишь миражом в тёмном лабиринте. Его голос был тихим, но полным решимости. Нежности. Осознания. — Я знаю, что ждёт нас дальше, и я обещаю тебе, как и твоим родителям… — голос дрогнул, вспоминая данные клятвы.       Константину. — Обещаю, она всё пройдёт, — уверенно произнёс чтец, стоя на пороге квартиры тёмного хранителя, когда хозяин вызвался его проводить, борясь со смертельной усталостью, в то время, как в гостиной его обеспокоенно ждала дочь. — Она будет жива. — Не ошибись, Руслан, — гулко отозвался мужчина. В его больном голосе звучала тень приказа, будто он вверял жизнь в руки своего верного бойца. Хрупкую. Драгоценную. Последнюю нить, что осталась бы после его исчезновения на этой земле. — Мне не на кого больше рассчитывать, кроме неё.       Елене. — Она вернётся, — шепнул он, уводя Николь из дома, наполненного скорбью. — Пообещай, — потребовала мать, страшась нового горя. Она чётко ощущала, что не вынесет потери третьего члена семьи. Муж. Сын. Дочь. Если их всех утащит Тьма, то её сердце бросится за ними следом в этот адский костёр. И пусть она будет слабой и безумной в глазах тёмного братства, но её душа матери и любящей жены навсегда успокоится рядом с телами тех, кто был стимулом её жизни. — Пообещай, Антихрист. — Обещаю. — Обещаю. Ты будешь счастливой, — продолжил Руслан с глубокой искренностью, принося очередную клятву.       Несмотря на Тьму, охватившую их, он чувствовал, что может стать её опорой. И в этот момент темнота вокруг постепенно начинала рассеиваться, как утренний туман под восходящим солнцем. Его личным солнцем, к которому он припал губами в очередной раз, чтобы запечатлеть в своей памяти те ощущения. Очертания тела. Вкус. Всё то, что напоминало о жизни в этом сумраке. — Говоришь, что не видишь себя в чужих судьбах, — произнесла Николь, почти шепча и опаляя своим дыханием влажные губы. — Почему тогда так уверен, что я буду счастлива? — Со мной или без меня, но будешь, — твёрдо ответил чтец чужих судеб.       Парень крепко сжал стройную фигуру в своих руках, передавая уверенность не только громкими речами, но и прикосновениями. Сирена задержала дыхание, впитывая в себя решимость, словно это было тепло в ледяной стуже. Он говорил о счастье с такой силой, что ей захотелось в это верить, хотя в глубине души таились страхи и разбитые мечты, коими полонилась её душа. — Но мы ведь сами строим свою судьбу? — неуверенно шепнула сирена, обводя кончиками пальцев в темноте скулы бывшего светлого. И пусть на горизонте маячил непроглядный Тартар и судьба всего Мрака, сейчас ей нужна была надежда. Её личная надежда на счастливый финал. — Я не могу точно знать, каким будет наше будущее, — ответил беглец, глядя ей в глаза. Он был уверен, что всматриваясь в пустоту, он смотрит прямо в изумрудную зелень. — И буду ли в нём я, скажу тебе честно. Но я вижу, что ты достойна большего, чем то, что у тебя есть сейчас. Каждый момент, который мы проводим вместе… — парень осёкся, тяжело вздохнув.       Он слишком сильно хотел оказаться в той картине, что нарисовал себе сам, подглянув в будущее дочери тёмного хранителя. Где она улыбается. Ослепительно и безмятежно. Обнимает мужчину в белой рубашке, когда тот возвращается домой. Целует крохотные пальчики малыша. Плачет от счастья. И даже предпринимает попытки научиться готовить, что когда-то у неё даже начнёт получаться. Забудет о голоде и ненависти к своему нутру. Он хотел быть тем мужчиной, которого она ждала дома. Хотел сам подходить к колыбели, где сопел бы их сын. Ещё такой маленький, но уже безумно похожий на неё. С теми же зелёными, лучистыми глазами. Несносным характером и уже очень любящим поболтать, постоянно агукая в своей кроватке. И что-то в этом будущем было такого, за что он цеплялся железной хваткой. Лиц не разобрать. Только образы. Но мужчина, обнимающий беременную вторым ребёнком, Николь был темноволосым, как и мальчишка, мирно спящий рядом. И дочка, что должна была родиться позже, была с голубыми глазами, как у него… Хватит! Он обещал ей, что не заставит выбирать, но вплетая в её разум мысли, что счастье возможно будь она именно рядом с ним, обрубало все возможные варианты. Он не оставлял иного исхода, если не дарил такую надежду собственным присутствием. — Нам нужно идти, — мягко подтолкнул Руслан сирену, чтобы продолжать путь, отстраняясь. Приятные мысли, что он запустил себе под кожу, ухнули вниз, растворившись в холоде пустынного коридора. Как морозная вода или ледяная прорубь, отрезвляя от грёз. — Тогда пошли, — не стала спорить Николь, в привычном жесте обхватывая ладонь изгнанника и делая шаг навстречу темноте.       Какое-то время они шли молча. И даже поселившиеся духи, что затаились в стенах, молчали, провожая взглядами юношу и девушку. Они вглядывались им вслед. Рассматривали израненные сердца, что штопали друг друга рваными стежками в этот короткий миг, позволив себе разговоры о эфемерном будущем. Болтать о жизни. Мечтать… Но мечтать в этом месте было невозможно. — Так, значит, тебе пятьдесят три, — задумчиво начала сирена, прерывая тишину, в которой было уютно теперь, но тот короткий миг, что им даровала судьба на приватность, была ещё более умиротворённой. — Хорошо сохранился, стоит признать. — Сальвадору где-то восемьдесят, — усмехнулся чтец. — Не льсти. Он вообще выглядит лет на двадцать. — Я не об этом. Просто когда ты пришёл к нам, от тебя не веяло какой-то житейской мудростью от прожитых лет. Ты мне показался вообще сначала очень инфантильным и юным. — Инфантильным и юным? — не удержался парень от смешка, прерывая рассказ тёмной о первом впечатлении о нём. — Не цепляйся к словам, — закатила глаза девушка. — Ты понял о чём я. Ты был настолько уничтожен, будто у тебя рухнул мир. Может быть я слишком плохо разбираюсь в людях, но когда ты проживаешь эту жизнь уже шестой десяток лет, то должно же приходить какое-то осознание, что мир не рушится, даже если кто-то встал к тебе спиной.       Николь оглянулась в сторону бывшего ангела, будто хотела разглядеть через мрак его выражение лица. Она совершенно точно была уверена, что сейчас он поджал губы, обдумывая свой ответ, хоть и не видела этого в кромешной черноте. — У меня задержка в развитии, судя по всему, — попытался отшутиться Руслан, хотя и сам не раз задумывался над тем, каким слепым он пришёл во Тьму. Беззубым. Раненым. — Нас с детства учат, что Свет — это отец. Строгий, но милостивый. Когда я ошибался, я думал, что меня простят, дадут шанс на искупление. Я искренне так считал, потому что мне это вдалбливали все пятьдесят лет, что я там был. Я видел, как изгоняют светлых, но думал всегда, что это была последняя капля Всеотца и им не раз давали шанс на искупление перед тем, как выгнать… Но оказалось, что никаких воспитательных бесед не проводят перед тем, как убрать тебя. Свет не даёт второго шанса, как выяснилось потом. И я был к этому не готов, вырвавшись, — вещал бывший ангел-хранитель, мотнув головой. — И когда Пеш привёл меня к вам, я всё ещё не хотел верить в предательство Эдема. Даже думал, что раз Свет лжёт о том, что всё прощает, то, может, хотя бы Тьма не нарушает своих клятв. — Не все тёмные — это сама Тьма, — отозвалась в темноте сирена, понимая, что Руслан говорит о обещаниях, что давали ему отец и Денис. Вели слепого на казнь, обещая, что за ней будет рассвет. Даже она говорила, что всё будет хорошо, а теперь вела по коридорам прямиком в Тартар. Это не выглядело как «всё будет хорошо». — Я не в обиде. В конце концов больше всего тогда я хотел отомстить Всеотцу и у меня это получилось, стоит признать. Вы дали мне эту возможность. А потом я стал вдруг вашим Антихристом.       В голосе нового тёмного проскользнула тень гордости за то, каким он стал. Зрячим. Сильным. Неустрашимым. Новой сущностью, сотворённой из крови, пепла души и Тьмы. Тёмная матерь вдохнула в него новую жизнь и одарила щедрыми дарами за изувеченную судьбу. Тот, кто должен был умереть у отца, стал живее всех живых под крылом нового пристанища. — Руслан, — неожиданно обратилась Николь к изгнаннику, что надолго замолчал, погрузившись в свои размышления, — ты же видишь исход этой битвы? Денис умрёт… — Не от твоих рук, — поняв вопрос прежде, чем он сорвался с пухлых губ, ответил чтец. — Ты не будешь его убийцей.       Как тяжёлый груз, что лежал на плечах, ноша улетучилась в пространстве, стоило лишь услышать новое предсказание. Что-то, что ещё держалось за старые семейные узы, не давало решиться на шаг, который во Тьме восприняли бы как кровное отомщение, когда позор за одного из членов рода перекрывало его убийство руками кого-то из близких. Как знак, что семья, породившая предателя, с ним не за одно. Она на стороне Мрака и Совета, а не крови. Николь могла бы это сделать. Стать сильнее в глазах новой Тьмы, судьбу которой ей теперь приходилось вершить. Но боялась. Смертельно боялась засыпать потом с мыслью, что кровь родного брата осталась на её руках. Засыпать, видя, как родные зелёные глаза меркнут и жизнь уходит из тела… В такие моменты она вспоминала Дениса мелким сорванцом со смешной щербинкой между зубов и вечным бардаком на голове, ведь старший брат не признавал расчёску в детстве. Вспоминала тёплые летние дни, проведённые на даче, и как они с братом гонялись друг за другом по вишнёвому саду. Забегали в клумбы с цветами, а старший брат срывал самый красивый из них и вставлял его в непослушные рыжие волосы сестрёнки. Помогал добраться до самых высоких веток, чтобы насладиться вкусом самых спелых ягод… И тогда всё меркло перед тем, когда он собственноручно вкладывал ей на язык её первую дозу. — Я не могу так больше, Денис, — шептала тёмная, прижавшись щекой к холодному кафелю в ванной, сидя на полу. — Она меня душит… Я не могу с ней справляться, — рыдала она, проклиная собственную сущность, что теперь постоянно оставалась голодной, когда её перестал кормить Марк. — Николь, — участливо говорил Денис, присаживаясь на корточки рядом и сгребая девушку в тёплые объятия. Тогда казалось спасительные, но на самом деле удушающие и смертоносные. — Марк — не единственный мужчина, что способен унять твой голод. Найдётся другой… — Ты уже говорил это, — яростно кричала она, захлёбываясь собственными слезами. — Я искала! И все они противные и мерзкие на вкус. Они встают мне поперёк горла! Сколько ещё мне нужно перебрать мужиков, чтобы остановиться? Скажи мне: «Сколько?»! От всех мне хочется только отмыться. Я чувствую грязь на себе от их присутствия, вместо сытости. Я сыта, но эта сытость встаёт мне тошнотой в горле. Мне хочется пойти и проблеваться от этого чувства. Уж лучше быть голодной, чем ощущать эту «сытость»!       Голос срывался от боли, отлетая звучным эхом от мрамора, которым была отделана ванная в квартире сирены. Белые плиты впитывали ненависть к своей сущности и отчаяние, коими сквозили слова хозяйки. Запоминали слёзы и умиротворяющие поглаживания по спине, когда парень пытался ободрить плачущую сестру. — Успокойся, прошу тебя… — Успокоиться? — вновь взревела девушка, вырвавшись из оков и свирепо глядя в глаза брата напротив.       По её бледным щекам растекались полосы от туши. Красная помада была смазана. Рыжие волосы взъерошены, будто отчаявшаяся Николь не раз запускала пальцы в их корни, оттягивая и принося себе отрезвляющую боль. Она была оголённым проводом, бьющим током себя и всех кто к нему прикоснётся. Разрушала себя и ненавидела всё вокруг. — Ромашковый чай? Успокоительные? Медитации? Спорт? — вопила она, перечисляя все способы, что предлагал ей Денис, чтобы отвлечься от разъедающей, будто кислота, боли. Она пожирала. Впитывалась в кровь, мышцы и кости. Перекрывала кислород. — Это не помогает! Я пробовала…       Тогда, и именно тогда, когда сирена вновь зарыдала, пряча лицо в ладонях, Денис поджал губы. Словно от борьбы с собой, но то была злая усмешка, которую он успел перехватить быстрее, чем она проявилась на его лживо понимающем лице. В тот момент, шумно выдыхая, и делая вид, что даёт ей последнюю помощь, которой обладает, тёмный достал из кармана смятый полиэтиленовый пакет со странным содержимым. — Николь, — сочувственно выдохнул брат, гладя рыжую макушку, пока девушка истошно плакала в свои ладони, — посмотри на меня.       И она посмотрела. Подняла покрасневшие глаза к его лицу, что излучало неподдельную муку от того состояния, в котором пребывала его младшая сестра. Совершила ошибку из-за которой потом оказалась в бездне без возможности вернуться. Зелёные глаза сквозили пониманием. На их дне не было ни единого намёка на смерть, когда он доставал из пакета таблетку, что была точкой отсчёта от её зависимости в будущем. — Нейролептик, — глухо пояснил он, прикладывая таблетку к приоткрытым и дрожащим губам Николь. — Мне врач прописал от бед с башкой. Рецептурный. Но я поделюсь.Тебе нужнее…       В эту секунду мир изменился на «до» и «после». Она всецело доверяла родным глазам, что разделяли её боль и хотели вытянуть из болотной пучины, когда открыла рот шире, а запрещённое вещество, названное «лекарством», обожгло язык кислым вкусом.       Через короткий миг она усмирела. Слёзы больше не катились по щекам, дыхание стало ровным, а губы даже расплылись в безмятежности, словно душа обрела покой. Забытый покой, что больше не отдавал чувством гнили во рту. Грязи на теле. И пустоты в душе. — Спасибо, — прошептала сирена, прикрывая веки и укладывая голову на плечо Дениса, ещё не зная, что благодарить его действительно не за что. — Не за что, — глухо отозвался он, чмокнув сестру в макушку. — Я бы тоже не смог, — заговорил бежавший светлый. — Убить кого-то из своих. И они тоже не смогли, передав эту ношу другим… Даже после этого не смог бы. — Ты его убьёшь? — беззвучно спросила Николь, сглатывая ком в горле. Говорить о смерти брата, пусть он и был ей противен, давалось с усилием воли. Сердце всё так же хотело простить, но сил на это больше не было. В конце концов, он не жалел её, когда сотворил с ней такое и пошёл против воли всего Мрака. Тогда почему она должна была найти в себе столько сострадания к нему сейчас? — Не я. — Марк?       Руслан отрицательно покачал головой, что скрылось от зрения сирены в темноте. Долгая пауза была ответом, но не различимым. Не понятым в кромешной мгле. — Тьма? — вновь спросила тёмная, будто этот вопрос был значимым. — Да, Фауст его сожрёт.       Приговор. Смертный. Без права на апелляцию и пересмотр наказания. Только смерть, что должна была стать воплощением справедливости за всю подлость и низость, в которую окунулся новый Бог, творя бесчинства. Над собой. Своим миром. Семьёй и родными ему людьми. — А Марк?.. — сирена невольно обернулась назад, ища среди темноты догоняющий их силуэт, но ничего не различила среди густых теней. — Он присоединится. Попозже, но догонит, — равнодушно бросил новый тёмный. — Эта псина всегда найдёт дорогу до дома. Кстати, — вдруг оживился беглец, заметно переменившись в своём настрое, — красный твой любимый цвет?       Сирена, удивившись внезапному вопросу, вопросительно изогнула брови. — С чего ты взял? — Когда читал твою судьбу видел много красных деталей, — непоколебимо отозвался парень. — Красная машина. Ногти. Помада… Много всего красного и чёрного. Цветы как будто тоже всегда красные.       Николь, поддаваясь вновь глупой болтовне, неоднозначно пожала плечами. Она могла говорить о чём угодно и если вопросы уходили от руин, в которых они оказались, это было даже на руку, уводя от терзающих мыслей. Она никогда не задумывалась над этим, но красный цвет действительно её всегда пленил. Он окружал её и безумно шёл. Будь то мелочи, по типу косметики, одежды или украшений. Или более глобальные предметы, такие как автомобиль. — Наверное, — неоднозначно отозвалась она в тишину. — Как будто он мне подходит. Не думаешь? — Думаю, — ухмыльнулся чтец. — А цветы? — Красные пионы. Зачем тебе? — Вдруг когда-то придётся дарить, — не теряя остатки безмятежности ответил он. — Ловлю на слове, — запомнила тёмная, хихикнув. — Когда выйдем из Тартара — с тебя букет красных пионов. — Идёт! — принимая пари, весело поддержал Руслан. — Учти, в ноябре их не так просто достать и обойдутся они тебе в твой мотоцикл. — Тобишь почти бесплатно? — Ты и его украл? — возмутилась Николь, припоминая с какой лёгкостью беглый ответил о том, что стащил дорогой кинжал из коллекции убиенного им Пеша. — Позаимствовал, — поправил парень, заметив немой укор в словах дочери хранителя. — Брось, я шучу. Я взял его в аренду, не думай. Может быть, когда выберемся от сюда, я его выкуплю. — Почему именно мотоцикл? И как ты собрался на него заработать?       Мотоциклисты в голове Николь были теми людьми, от которых нужно держаться десятой дорогой. Рёв мотора и мелькающие тени, снующие между машин, уходящие в точку на горизонте на огромной скорости, были сродни сумасшедшим. Иногда ей казалось, что она видит, как за их спинами несётся смерть, пытаясь догнать опостылевших водителей на будущем крутом повороте. В этих оголтелых телах, что жаждали заполучить заряд адреналина, она различала неугомонную боль. Страстное желание вырваться из оков обыденности и серых дней. Но Руслан был не похож на человека, который устал от размеренности. Крутые виражи, что подкидывала ему судьба, заставляли бы его ценить умеренный ход вещей, но он упорно заполнял свою кровь новой опасностью. — Выйду на пару боёв, — пожав плечами, откликнулся бывший светлый, вспоминая тот животный азарт, что охватывал его на арене. Как в свете софитов гудела толпа и люди скандировали его имя. Бес. Служитель тёмных сил, что глубоко засели в его новом естестве, породнившись. Сплелись неразрывной нитью с дарованной Тьмой силой, спосланной тёмной матерью. — А что касается мотоцикла… Есть в этом что-то схожее с полётом, — воспоминания улетели в небо. Там, где ветер бьёт в лицо, а воздух обнимает тебя холодным потоком. Так, где он чувствовал себя по-настоящему живым и свободным, когда разряженный кислород оседал в лёгких. Что-то сродни полёту было для него теперь сумасшедшей скоростью нового способа передвижения. — Это единственное, по чему я скучаю из Эдема.       Николь понимающе кивнула, улавливая нечто, что не сорвалось с губ бежавшего ангела, но отчётливо послышалось в тоне его голоса. Он не дорожил ничем, что связывало его пятьдесят с лишним лет со Светом. Не тосковал по дому, родным и друзьям. Он скучал только по крыльям, которыми учился управлять с младенчества. Оттачивал свои навыки на специально построенной арене, маневрируя меж искусственными препятствиями. Учился быть быстрым и сильным. Боролся с кислородным голодом, тренируясь днями напролёт, скрываясь в грозовых облаках. Хотел стать свободным и непокоряемым. И даже то единственное, за что цеплялась пустующая душа, у него отняли. Обрубили последнее напоминание о счастье, что заполнилось гнилостной заразой, отравляя тело.       Как бы того не хотели сирена и чтец чужих судеб, но любой простой разговор заводил их тернистой дорожкой к прошлому. Грустному и безрадостному, бередя старые раны. Любое слово находило этот болотистый путь и утопало в грусти, что засела в ожесточённых сердцах. Приводило к одному и тому же исходу, напоминая, что они шагают прямиком в Тартар, где нет места радости.       Тёмная не знала, сколько они идут по пустынному коридору, казалось, что уже пару часов, как вдруг внезапно вдалеке завиднелся алый всполох пламени. Как огонь угасающей надежды и маяк в шторм, он вспыхивал мистическим свечением, даруя новую надежду, заставляя путников крепче сжать руки друг друга и ускориться. Каждый шаг. Каждый пройденный метр отзывался противным хлюпанием ботинок по невесть откуда взявшейся воде в подземном лабиринте. Ноги утопали во влаге, ощущая её холод собственной кожей из-за промокшей насквозь обуви. Сердце отбивало ударом барабана по ушам, предчувствуя новый виток судьбы. Ставший уже привычным узкий проход завершался, даруя новые испытания.       Подходя ближе к таинственному красному свету, Руслан заметил, что это было ничто иное, как приоткрытая дверь. Массивная деревянная с кованными петлями, что зазывно отворялись перед лицами странствующих путников. Тусклое освещение, к которому не сразу привыкли глаза, озаряло коридор, показывая в красках, через что они проложили эту дорогу. То была не вода, как изначально подумала Николь. Это была кровь. Густая, холодная кровь тех, кто не прошёл загадочного лабиринта и навсегда остался в их стенах. Металлический запах соли усилился в стократ, и сирена недовольно поморщилась, отмечая, что этот дух преследовал их всю дорогу, но она упорно его игнорировала, будто страшась неизведанного.             Тёмная и чтец чужих судеб, сбившись с толку от увиденного, остановились на мгновение, обмениваясь тревожными взглядами и крепче сплетая пальцы. Непередаваемое чувство опасности окутывало, но желание узнать правду и тайны, что скрывались за дверью, притягивало, как магнит. Они понимали, что больше не могут отступать — заглянув в глаза собственному страху, они сделали шаг вперёд. Последний шаг в подземном лабиринте. И первый шаг в принимающем их Аду.       Открывая дверь, Руслан ощутил горячий ветер, словно сам Тартар вздохнул на них. Пройдя через проём, они оказались в большом зале, пол которого был покрыт раскиданными трупами, кровью и трепетной Тьмой. Так много красного света окружало их, что дыхание почти стало невыносимым — от запаха крови и постоянной угрозы. Стены были украшены жуткими мозаиками и витражами, изображавшими моменты, навеки запечатанные в муке и страданиях. Демоны, вонзающие копья в лики корчащихся от боли ангелов. Бесы, танцующие в пламени на костях грешников. Прекрасные девы, держащие в своих руках головы отрубленных врагов. Неизведанные твари, рвущие на куски тела.       В этом зловещем пространстве время будто остановилось, погружая путешественников в бездну страха и восхищения одновременно. Мрак и ярость красного света сплетались в причудливую гармонию, создавая ощущение, что сама Тьма ожила и наблюдает за ними. Они пришли в её дом. В центре комнаты возвышался алтарь — древний, покрытый ржавчиной и запёкшейся кровью.       Николь, сжимающая рукоять ножа в одной руке и ладонь изгнанника в другой, взглянула на Руслана. В её глазах горел огонь решимости, хотя внутри всё трепетало от увиденного. В груди зашевелилась древняя тень, что, казалось, ждала их здесь. От её взгляда не укрылся бы ни один мельчайший шорох — даже самый незаметный признак того, что зло, скрытое в глубинах этого зала, не спит. Вокруг царила тишина, прерываемая зловещим шёпотом призраков, которые, казалось, наблюдали за каждым движением, как и адские отродия, смотрящие со страшных витражей. — Добро пожаловать в Тартар, — безрадостно произнесла сирена, обводя взглядом холодные тела на полу.       Тишина в зале вдруг усилилась, словно сама Тьма всосала в себя последние звуки их голосов. В воздухе повисла зловещая аура, и даже отражения на мозаиках казались живыми, шевелящимися тенями, готовыми вырваться наружу.