Их любовники не выживают

***

Он перестал быть собой в тот миг, когда первая горячая капля коснулась языка. Кровь ударила плотной, наэлектризованной струёй, и всё человеческое в нём, всё, что копилось веками, вся эта выученная сдержанность, рухнуло, как карточный домик. Адам впился в горло, не слыша ничего, кроме гулкого биения чужого сердца, которое стучало всё тише и тише, словно уходящий поезд. Челюсти сжимались жаднее, чем он мог контролировать. Где-то под пальцами хрустнуло. Он не обратил внимания. Второе тело лежало рядом, уже неподвижное. Ева успела раньше. — Адам. Адам, слышишь? Люди идут по переулку. Нам нужно встать и уйти. Её голос пробивался сквозь красный, гудящий туман, и он почти зарычал, по-настоящему зарычал, утробно, как большой кот, у которого тянут из зубов ещё тёплую добычу. Пальцы Евы сомкнулись на его запястье, и хватка была ощутимой. Она всегда была сильнее, чем казалась. Он разжал руки. Поднялся. Два тела на брусчатке выглядели как выброшенные тряпичные куклы. Головы запрокинуты под неправильными углами, конечности вывернуты, одежда пропитана тёмным. Он сломал ей кости. Он это понял только сейчас, когда сытость затопила сознание тяжёлой, вязкой волной. Как в кофемолке. Переломал, как в кофемолке. Ева потянула его за рукав, и они скользнули в темноту медины, бесшумные, как совы. Шаги за углом раздались спустя полминуты. Этого было достаточно.

***

Та же комната. Те же стены цвета выцветшей охры. Тот же вентилятор под потолком, который вращался с ленивым хрипом, точно астматик. Ставни закрыты. Снаружи Танжер разгорался дневным зноем, но сюда проникал только тусклый, янтарный свет сквозь щели в дереве. Адам лежал на спине и смотрел в потолок. Засохшая кровь стягивала кожу в уголках губ. Он выглядел так, будто его ударили. — Ты не могла пнуть меня раньше? — Пнуть? — Ева приподнялась на локте. — Пнуть моего мужа? — Именно так. Ногой. В бок. Прежде чем я раздробил ей череп. — Милый, ты вцепился в неё с такой силой, что оторвать тебя можно было только вместе с головой. С её головой. Он закрыл глаза. — Кто-то, помнится, хотел их обратить. — Я хотела. — Ева села, подтянув колени к груди. — Не вышло. Нужно время, чтобы обратить. А времени не было. Ты слишком быстро… — Она не закончила. Тишина. — Зачем тогда всё это было, — произнёс он глухо. — Зачем было бежать из Детройта. Выгонять Аву. Корчить из себя порядочных. Мы теперь ничем не лучше неё. — Мы не она. — Мы хуже. Она хотя бы не притворяется. Ева не стала спорить. Она заметила бурую корочку у него на губе, наклонилась и мягко слизнула её кончиком языка. Жест был интимнее поцелуя. — Та песня, — сказал Адам, не открывая глаз. — Ливанской певицы. Она до сих пор стоит у меня в ушах. Как будто поселилась и не уходит. — Ясмин. Её зовут Ясмин. — Откуда ты знаешь? — Я читала афишу, пока ты пялился на её горло. Он хмыкнул. Потом рывком сел. — Мандолина. Мы забыли мандолину в том переулке. Ева прикрыла глаза. — Да. Забыли. — Нас вычислят. Инструмент приведёт к нам. — Ко мне, — поправила она спокойно. — Я брала её напрокат. Ты нигде не отметился. Тебе нужно завтра пойти в тот ресторан и предложить свои услуги музыканта. Нам нужны деньги, Адам. — Нет. — Да. — Нет. Я не стану… — Ты станешь. Потому что мы не можем каждую ночь убивать людей в переулках. И потому что деньги на билеты у нас закончились ещё вчера. Он замолчал. Она была права. Она всегда была права, и за несколько тысячелетий он так и не привык к этому. Адам лёг обратно, притянул её к себе всем телом, так плотно, словно хотел срастись. — Мы давно не занимались этим, — прошептал он ей в волосы. — Три дня назад, — Ева убрала чёлку с его лба одним пальцем. — Три дня? Мне кажется, прошло три века. — Тебе всегда так кажется. — Поцелуй меня. Я так люблю, когда ты это делаешь первая. Ева коснулась его губ. Легко, едва ощутимо, как дуновение. Потом ещё раз. Потом глубже, настойчивей, и он ответил, и его ладони скользнули по её спине вниз, к пояснице, к бёдрам, обхватывая, притягивая. Они знали друг друга так давно, что любое движение было одновременно привычным и заново удивительным. Он знал каждый её вздох, каждый поворот, каждую складку кожи, но именно поэтому каждое прикосновение несло в себе вес столетий. Она не могла наскучить. Она стала частью его, как левая рука не может наскучить правой, потому что они принадлежат одному телу. Когда он вошёл в неё, медленно, бережно, не прерывая поцелуя, он почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Не физически. Глубже. Тот чёрный, слипшийся ком вины и отвращения к себе, который сидел под рёбрами, начал понемногу растворяться. Ева обхватила его ногами, притянула ближе, и он уткнулся лицом ей в шею, вдыхая запах, от которого ему не нужна была кровь. Они не торопились. Им незачем было торопиться. Время принадлежало им, и они тратили его с расточительной щедростью. Ева выгнулась под ним, сжалась, вздрогнула раз, другой, третий, и замерла, тяжело дыша. Он последовал за ней, и нега разлилась по обоим телам, как тёплая вода, заполняющая ванну до краёв. — Как тебе это удаётся, — выдохнула она. — Каждый раз. — Много крови, — ответил он серьёзно. — Секрет прост. Много свежей крови. Она засмеялась. Тихо, в его плечо. Он устроился рядом, обняв её одной рукой, носом в шею, как делал всегда. Адам не мог заснуть, не прижавшись к жене. Именно поэтому одиночество в детройтском особняке было для него пыткой. Не темнота, не скука, не бесконечность существования, а именно отсутствие этого тела рядом, этого дыхания у ключицы, этих пальцев, машинально перебирающих его волосы. Ева не спала. Она смотрела в темноту над его головой и думала о том, что круг вращается, что всё это она уже проходила с ним, и не раз, и не дважды, и что скоро жажда вернётся, потому что они нарушили собственное табу, и за это всегда приходится платить. Но говорить ему она не стала. Пусть спит.