Их любовники не выживают

Ева вышла одна. Флоренция ночью дышала иначе, чем Танжер. Воздух был суше, легче, с привкусом выхлопных газов и пыльного мрамора. Туристы рассосались по отелям, и улицы обнажили свой настоящий облик: узкие, каменные ущелья, в которых эхо шагов звучало, как метроном. Она двигалась вдоль набережной Арно, бесшумная, в длинном светлом платье, и со стороны выглядела как элегантная женщина, возвращающаяся с позднего ужина. Никто не обратил бы внимания. Людям свойственно не замечать того, что не вписывается в их картину мира. Бледность? Макияж. Неестественная грация? Балерина. Глаза, которые слишком ярко блестят в темноте? Контактные линзы. Зомби, как говорил Адам. Спящие на ходу. Ева не любила охотиться. Никогда не любила, даже в те времена, когда это было единственным доступным способом существования. Она предпочитала договариваться, покупать, обменивать. Кровь за деньги, кровь за услугу, кровь за тайное знание. Но сейчас вариантов не было. Двое голодных мужчин ждали её в подвале, и нежность к ним обоим, разная по природе, но равная по силе, толкала вперёд. Она нашла то, что искала, у моста Понте-алле-Грацие. Мужчина, примерно сорок, один, пьян. Сидел на парапете, свесив ноги к воде, и разговаривал с телефоном, который не отвечал. Рядом стояла пустая бутылка просекко. Ева подошла. Села рядом. — Красивая ночь, — сказала она по-итальянски. Он повернулся. Глаза мутные, лицо красное, воротник расстёгнут. Потная шея. Ева видела жилку на ней так отчётливо, словно та светилась. — Красивая женщина, — ответил он, и в его голосе была та бесшабашная удаль, которая бывает у людей, которым нечего терять. Или которые думают, что им нечего терять. Ева улыбнулась ему. По-настоящему, не охотничьей улыбкой, а той, которой она улыбалась людям, когда ей было их жалко. И ей действительно было жалко. Всегда было. — Вы в порядке? — Нет. Жена ушла. С моим лучшим другом. Какая банальщина, правда? — Правда. Но от этого не менее больно. — Вы замужем? — Очень давно. — Счастливы? Ева задумалась. Не для виду. По-настоящему задумалась. — Мы необходимы друг другу. Это больше, чем счастье. Это как… гравитация. Невозможно перестать. Он кивнул, будто понял, хотя, вероятно, не понял. — Я Энрико. — Я Ева. — Как в Библии? — Именно как в Библии. Она наклонилась к нему, и он не отстранился, потому что красивая незнакомая женщина наклоняется к тебе на мосту посреди ночи только в кино или в снах, и какая разница, что это на самом деле. Укус был быстрый и чистый. Ева не рвала, не ломала, не жадничала. Она пила размеренно, контролируя каждый глоток, отслеживая пульс. Когда он замедлился до опасного предела, она остановилась. Зализала ранку. Уложила обмякшее тело на парапет. Энрико был жив. Без сознания, обескровленный наполовину, но жив. Утром он проснётся, решит, что отключился от алкоголя, и пойдёт домой. У него будет болеть шея, и он спишет это на неудобную позу. Люди удивительно изобретательны в своём нежелании видеть правду. Ева сплюнула в реку. Кровь пьяного человека всегда отдавала кислятиной. Потом она вернулась в переулок за палаццо, нашла бездомного, спящего в спальном мешке, и повторила процедуру. Потом ещё одного, у вокзала. Она не убивала. Не сегодня. Она собирала по глотку, по чашке, как пчела собирает мёд с разных цветов, и несла своим. В подвал она вернулась с пластиковой бутылкой из-под воды, наполненной тёмной жидкостью. Марло при виде бутылки издал звук, больше похожий на рыдание, чем на что-либо другое. — Пей медленно, — предупредила Ева. — Это не ресторан, Кит. Тебе нужно время, чтобы усвоить. Адам сидел у стены. Бледный, голодный, с чёрными кругами под глазами. — А мне? — А тебе, — Ева присела перед ним, положила ладони ему на колени, — я принесла вот это. Из внутреннего кармана она достала маленькую фляжку. Серебристую, плоскую, тёплую от её тела. — Третья группа. Молодой мужчина. Трезвый, здоровый, на вкус как мускатный виноград. Адам взял фляжку. Их пальцы соприкоснулись. — Ты невероятна. — Я знаю. Пей.

***

К утру Марло мог стоять. К вечеру следующего дня он мог ходить, опираясь на стену. К третьей ночи он расхаживал по подвалу, жестикулируя и рассуждая, и в нём снова проступал тот самый Кристофер Марло, который когда-то писал пьесы, от которых у Адама перехватывало дыхание. — «Фауст» был бы лучше, если бы ты не вмешивался, — заметил Адам, сидя на ступеньке и настраивая гитару. — «Фауст» был бы хуже, если бы я не написал его вообще. А кто, позволь напомнить, подсунул рукопись этому стратфордскому мяснику? — Я не подсовывал. Я одолжил. На время. Шекспир должен был вернуть авторство после моей мнимой смерти. — И не вернул. — Зомби, — вставила Ева, не поднимая глаз от ноутбука. Она сидела в углу, подключившись к чужой сети Wi-Fi, и искала информацию о лазаритах. — Нашла что-нибудь? — Фармацевтическая компания «Lazzaro Biotech». Зарегистрирована в Люксембурге. Главный офис в Милане. Филиал во Флоренции, виа деи Серви, 47. Производят антикоагулянты и средства для консервации донорской крови. Ирония, правда? — Адрес, — сказал Адам. — Виа деи Серви, 47. Пять минут от Дуомо. — Я хочу туда заглянуть. — Нет, — сказали Ева и Марло одновременно. Адам посмотрел на них обоих. Ева смотрела спокойно. Марло встревоженно. — Я не собираюсь врываться с клыками наголо. Я хочу посмотреть. Снаружи. Понять, с чем мы имеем дело. — Они знают, как мы выглядим, Адам. Если у них есть геном, у них наверняка есть и фотографии. Камеры наблюдения. Системы распознавания. — Я буду осторожен. — Ты никогда не бываешь осторожен. Ты бываешь самоуверенным и депрессивным, часто одновременно, но осторожным… нет. Адам медленно провёл пальцами по струнам. Аккорд заполнил подвал, отразился от каменных стен и вернулся, обогащённый эхом, глубже и полнее, чем был. — Мне надоело прятаться. Мне надоело бежать из города в город, из века в век. Мне надоело быть жертвой, Ева. Тысячи лет я убегал от зомби, от их церквей, их костров, их суеверий, их науки, которая в конце концов оказалась опаснее суеверий. Если кто-то решил, что может нас стереть, я хочу, по крайней мере, посмотреть ему в лицо. Тишина. Марло кашлянул. — В нём всё ещё говорит Байрон. Я же предупреждал, что эта дружба до добра не доведёт. — Байрон был человеком, — сказал Адам. — И он горел ярче, чем большинство вампиров, которых я знал. Ева закрыла ноутбук. — Пойдём вместе. Все трое. Но не сегодня. Завтра. Кит, тебе нужен ещё один день, чтобы окрепнуть. Адам, тебе нужно поесть. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты отдал Киту слишком много. Я вижу по твоим глазам, они почти серые. Адам моргнул. Потянулся к фляжке. Пустая. Ева встала. — Я выйду ещё раз. — Одна? — Одна. Я охотилась одна задолго до того, как вы оба научились завязывать шнурки. Метафорически выражаясь, поскольку шнурков тогда не было. Она поднялась по ступенькам и исчезла в ночи. Адам и Марло остались вдвоём. Адам играл. Марло слушал. — Она поразительная женщина, сказал Марло. — Знаю. — Ты её не заслуживаешь. — Тоже знаю. — Но она почему-то выбрала тебя. И это, пожалуй, единственное, что убеждает меня в существовании Бога. Адам не ответил. Он играл дальше, и музыка, отражённая от древних каменных стен, была грустной и красивой, как всё, что он делал, и как всё, чем он был.

***

Виа деи Серви ночью была тиха. Туристы ушли, магазины закрылись, и только редкие фонари бросали на мостовую круги жёлтого света, в которых кружились мошки. Дом номер 47 выглядел обычно. Четырёхэтажный, оштукатуренный, с тяжёлой деревянной дверью и латунной табличкой: «Lazzaro Biotech S.r.l. Ricerca e Sviluppo». Исследования и разработки. Окна на первом этаже были зарешёчены. На втором горел свет. Они стояли на другой стороне улицы, в тени арки. Трое бледных фигур, неподвижных, как скульптуры. — Камеры, — шепнул Марло. — Четыре. Над дверью, на углах здания, и одна направлена прямо на нас. — Вижу, — ответила Ева. — Инфракрасные? — Обычные. Инфракрасные нас бы не взяли, мы слишком холодные. Но обычные… достаточно. Адам вглядывался в освещённое окно второго этажа. Его зрение было острее человеческого в десятки раз, и он видел то, чего не видели остальные: тень, двигающуюся за матовым стеклом. Человек. Один. Сидит за столом. Работает. — Кто-то задержался допоздна. — Или работает ночью. Как мы, — заметила Ева. — Мне нужно попасть внутрь. — Не сегодня. — Когда? Ева не ответила. Она смотрела на здание с тем своим выражением, сосредоточенным и чуть отстранённым, которое означало, что внутри неё работает механизм, отлаженный тысячелетиями. — Канализация, — произнесла она наконец. — Что? — Флорентийская канализация. Средневековая, но действующая. Под этой улицей проходит коллектор, который соединяется с подвалами половины зданий в квартале. Я знаю это, потому что в пятнадцатом веке один мой знакомый архитектор жаловался на постоянные затопления именно в этом районе. Если подвал «Лаззаро» имеет старую кладку, а он наверняка имеет, потому что зданию пятьсот лет, то в нём есть дренажное отверстие, ведущее в коллектор. Марло посмотрел на неё с восхищением. — Ты предлагаешь нам лезть в канализацию. — Я предлагаю вам двоим лезть в канализацию. Я останусь наверху и буду следить за выходами. И молиться, если вспомню как. Адам обнял жену за плечи. Прижал к себе. Она была такой хрупкой на вид и такой несокрушимой изнутри. — Завтра? — Завтра. Они вернулись в подвал палаццо, и Адам впервые за долгое время уснул без обычной ноющей тоски. Не потому, что ему не было страшно. А потому, что рядом была Ева, и рядом был Кит, и у них был план, и впервые за столетия он чувствовал не усталость от мира, а что-то иное. Он не знал, как это называется. Потом вспомнил. Цель.