Подкидыш

+++       Они едут до больницы в тишине. Она не неловкая, не натянутая. Просто…тишина.       Никакая.       Улицы мелькают мимо. Мимо мелькает время.       Он пытается не зацикливаться на том, что внутри, но постепенно тревожность, связанная с Тором, притупляется. Он будто бы привыкает к тому, что парень рядом, что он сидит меньше чем в метре, ведет машину.       Тревожность притупляется, затем медленно леденеет. Локи отвлекается, рассматривая город, уже привычный и, возможно, даже родной, рассматривая улицы, такие знакомые и изученные вдоль и поперек, рассматривая прохожих…       Он пытается изжить эту мысль, но тем не менее становиться палачом собственному отцу неожиданно не хочется. Ему кажется, будто бы это — тот самый последний рубеж. Тот самый финиш. Тот самый…конец?       Перейдя его, Локи не знает, что его ждет. Не знает, что произойдет внутри него, что произойдет с ним, что…       Это будет совершенно не так, как с Фьюри. Это будет не просто пара выстрелов, не просто театральная постановка со смертью второстепенного персонажа, это будет даже не просто месть, ведь…       Он оставит себя сиротой. Он закончит этот до смерти пугающий танец, который танцует дуэтом уже столько лет, и останется точно-точно один. И…       И это будет совершенно не так, как с Фьюри. Это будет не просто «он был предателем, и я убил его» или «он сделал кучу дерьма в своей жизни, мир ничего не потерял от его смерти».       Это не разрывает его, но привносит что-то волнующее. Что-то пугающее.       В плане, что… Каково это, просыпаться по утрам и не осматривать задний двор на предмет чего-то необычного?.. Каково это не испытывать постоянного трепета, постоянного тихого страха?.. Каково это не нуждаться в масках и лжи, иногда граничащей с рамками разумного?       Он не знает. Ему действительно хочется, чтобы Лафей исчез. Чтобы память о нем исчезла. Чтобы…       Чтобы ничего этого не было, чтобы ему не приходилось никого убивать, не приходилось быть начеку каждую секунду и не приходилось делать дорогим ему людям больно! Чтобы ему больше не приходилось бояться!       И ему просто хочется спокойствия. Просто хочется обычной, мирной жизни, но… Он не может представить себя в ней. Не может представить себя в том мире, что есть где-то на закоулках сознания.       Там не всегда светит солнце, там иногда дождливо. Там не всегда спокойно, бывают редкие ссоры. Но там… Там нет никого, кто хочет ему смерти, нет никого, кто хочет вырезать ему глаза.       И ему просто хочется…       «— Если ты оступишься, кто будет тебя ловить, Локи?.. Кто будет стоять там, внизу?»       В его голове неожиданно голос Тора. Он такой… Привычный. Немного насмешливый, чуть грубый и безмерно глубокий.       Будто бы колодец, в который сколько не вглядывайся, дна не увидишь. Но если упадешь в него, утонешь в нем, дашь окутать себя полностью… То подняв голову, сможешь увидеть звезды. Самые-самые настоящие.       «— Я… Не оступлюсь.»       Его же голос, навечно дрогнувший, негромкий, но упертый. Да, возможно, напуганный слишком сильной откровенностью, но все же… Все же твердый. Всегда твердый.       «— Правда?»       И это «Правда?»… Оно такое полное. И насмешка, и великое знание, и… Снисходительная нежность.       Нежность, нежность, нежность.       Как ее много оказывается было. А Локи и не замечал. Или не хотел замечать?..       Боялся, что все зайдет слишком далеко и… К чему он пришел в итоге, а?!       Где он прямо сейчас?       Если бы его спросили, он бы ответил «На обочине». Там же где находился всегда ровно с момента… С момента… Да. С момента рождения.       На обочине жизни, на обочине счастья, на обочине заботы.       Всегда где-то сбоку. Благодаря отцу. Благодаря обществу в целом и каждому человеку по отдельности.       Он никогда не чувствовал себя хотя бы косвенным центром чьего-то мира. Да, была Ванда, но потом ее почти что и не было. Он же… Всегда был с краю.       А потом появился Тор и… Все так закрутилось. Он думал, что выплыл, что выплывал, на самом же деле водоворот закручивался все сильнее, его ноги путались в водорослях и воздух не то чтобы заканчивался, он…       Он закончился еще в ту секунду, когда Локи впервые увидел его в дверях дома под названием «Американская мечта». И мальчишка просто не понял этого, потом просто игнорировал это.       Притворялся до последнего, но был не совершенен. Иногда все же оборачивался/отворачивался, чтобы спрятать метающийся взгляд. Самообман всегда был не просто у него под кожей, он сам был самообманом.       Знал, что происходит. Видел это. Но до последнего отрицал. Отрицал до последнего выдоха, до последней капли крови, до…       Даже не пытался измениться, потому что это было бессмысленно. И поэтому ограждал себя. Маленький белый заборчик, или же высокая неприступная стена…       Он ограждал себя, свои чувства; он восставал против всего.       Против каждого прикосновения или слова его тело/сознание восставало. Восставало против. И подставляло вместо этой всеобъемлющей нежности все, что попадалось под руку, все, что только можно было придумать.       Нежность… Влечение.       Нежность… Похоть.       Нежность… Тактильный голод.       Нежность… Мягкотелость.       Нежность… Слабость.       Он отрицал и отвергал слишком долго. Всегда знал, что это правильно, но также и знал, что это невозможно.       И все вроде так и должно, все вроде осознанно, только вот боли от этого не меньше. Так же как и оттого, что теперь уже менять что-то слишком поздно.       Когда машина паркуется, Локи отчего-то резко хочет дернуться и выйти, убежать, не дожидаясь полной остановки. Но Тор не дает. Уже не перехватывает его за руку/локоть/куртку как раньше. Говорит:       — Бегать за тобой не буду. Раз приехали вместе, значит и идём тоже вместе.       Мальчишка кивает, убирая руку с дверной ручки, и негромко откашливается. Не знает, как вести себя с Тором/при Торе, поэтому решает, что достаточно будет обычного и настоящего «никак».       Автомобиль останавливается, и Локи неспешно, медленно выходит. Спокойно закрывает дверь.       Все, что происходит внутри него в эту секунду, теряет весь свой возможный смысл. Он заставляет себя угомониться. Заставляет себя угомониться полностью.       Тор идет рядом с ним, плечом к плечу. Не отстает ни на шаг, но и вперед не забегает.       Будто бы полностью отдает контроль в его руки, но все же остается на одной волне. Знает когда нужно будет прикрыть собой, поддержать или же встряхнуть, чтобы привести в норму.       От этой мысли маленький пушистый комок чувств внутри него тихо сонно сопит, и у Локи по коже бегут мурашки. Он чуть ускоряется, проходя сквозь раздвигающиеся двери и пряча заалевшие щеки. Откашливается.       В регистратуре их встречают спокойно. Миловидная медсестра кивает, устало улыбается и говорит номер палаты. Говорит этаж.       Локи благодарит. Не улыбается.       Они идут к лифту тоже вместе. Вместе в него заходят.       Но получается так, что Локи все-таки входит первее. Тор оказывает за его спиной. Тор нажимает кнопку.       Мальчишка борется с собой чуть больше секунды и все же оборачивается. Только лишь из-за того, что дверь за его спиной и нужно быть к ней лицом, так что…       Неповоротливое и каменное тело. Слишком тяжелые ноги. Слишком тонкие руки. И глаза…       Они утыкаются в чужие кроссовки. Вглядываются в переплетения шнурков, будто бы это жизненно важно прямо сейчас.       Один на один, в замкнутом пространстве, за пол шага до судьбоносного решения и в миллиарде шагов от будто бы счастливого прошлого. Только…будто бы?       — Даже если все здесь взлетит на воздух, если весь мир рухнет и сгорит дотла. Я все еще буду здесь. И все также не перестану нуждаться в тебе.       Его голос спокойный, твердый, сильный… Локи хотел бы быть таким же как этот голос. Таким же спокойным и постоянным.       А не плавающим в море неразборчивых, диких для него эмоций/чувств.       И он хотел бы прямо сейчас поднять глаза и ухмыльнуться. Хотел бы поставить точку, завершить это окончательно. В голос рассмеяться. Крикнуть:       «Да кому ты нужен, придурок!»       «Иди ищи другого дурака, я не верю в эти розовые сопли!»       «Долгое воздержание не идет на пользу, уебок, твои мозги раскисают и становятся девчачьими!»       Звенит звоночек и, когда Локи уже поднимает голову, чтобы переступить через себя и шепнуть «спасибо», Тор разворачивается. Тор выходит.       Он жмурится напоследок. Кусает губу почти до крови.       Так хочется упасть прямо здесь и расплакаться. По-детски и глупо. Упасть, утирая кулачками соленые крупные капли, а затем вдруг оказаться в сильных обьятьях. И просто разрыдаться сильнее, зная, что теперь все кончилось. Точно-точно кончилось.       Никто не сделает ему больно больше. Никто-никто не посмеет тронуть его.       А полюбившиеся — ладно, зачем отрицать, осталось не так уж долго — губы… Они просто поцелуют в висок и ничего не скажут.       Потому что любят его всего. Любят его, даже слабого и рыдающего. Любят его тощего и некрасивого. Любят его слишком гордого и язвительного. Любят его потерявшегося и запутавшегося.       Любят его всего…покореженного.       Любят его…случайно подкинутого.       Но только вот… Он знает, что никто не любит слабых. Никто не любит слезливых. Никто не любит страшных.       Поэтому он смаргивает. Он прячет сжатые до боли кулаки в карманы и лениво/нарочито расслабленно/вальяжно выходит из лифта.       Подняв голову выше, Локи оглядывается в поисках нужной палаты. +++       Медбрат, который приходит почти сразу после того, как он нажимает на кнопку вызова рядом с постелью, какой-то странный. Слишком громкий, слишком суетящийся.       — На данный момент пациент введен в искусственную кому, и… Вы подписывайте, подписывайте. И он ничего не почувствует, ха-ха, так что можно не волноваться и… Да-да, вот здесь подписывайте, ага…       Тор, только зайдя, останавливается почти рядом с дверью и с места больше не сдвигается. Мальчишка бросает на него короткий взгляд — на сжатые губы, хмурые брови и пустое выражение на лице — а затем продолжает читать всунутые ему бумаги. Пытается вникнуть.       Медбрат зудит над ухом, раздражая и возбуждая желание вколоть «усыпительное» именно ему. Тор же наоборот слишком тих.       Интересно, о чем он думает?..       Локи не знает. Пытается сосредоточиться.       Думает о том, каким чертовски беззащитным выглядит его отец прямо сейчас. Оплетенный трубочками, потерявший мышечную массу, спящий…       Так легко его можно было бы убить прямо сейчас и… Ах, да. Он же здесь именно за этим. Точно.       — Вы не могли бы позвать главврача отделения?.. — он поднимает пустой взгляд, смотрит в упор на медбрата, уже начавшего набирать жидкость в шприц. Тот замирает и удивленно приоткрывая рот.       — Вы… Я вам чем-то не подхожу?.. — в глазах тревога, значит новенький. Скорее всего только-только зачисленный в ординатуру.       — Вообще-то да. — он скручивает прочитанные и подписанные документы в трубочку и уже хочет продолжить, но не успевает. Тор вдруг говорит:       — Локи.       — Не лезь. — руку вскидывает, но даже не оборачивается в сторону «брата». Говорит все так же спокойно: — Я бы хотел видеть главврача. Сейчас же.       — Н-но… У него обход и… — спина парня сутулится, руки чуть подрагивают, шприц кажется вот-вот выпадет. Мальчишка цинично фыркает.       — Ничего. Я думаю коматозник сможет подождать и полчаса, и час, если потребуется. — на его губах растекается ядовитая усмешка, и медбрат, наконец, откладывает инструменты на поднос. Пятится к двери.       — Д-да, я понял, я сейчас…       Он исчезает за дверью и, чуть обернувшись, Локи велит:       — Закрой её.       Он слышит, как «брат» медлит пару секунд, но тем не менее слушается. Скорее всего, не может узнать его в этом властном тоне, но доверяет ему настолько, что не перечит. Совсем.       В отличие от Тора, Локи наоборот знает такого себя. Чувствует такого себя.       Все лишние мысли, все лишние чувства отходят на второй план. Медленно отложив подписанные бумаги, Локи вдыхает полной грудью и разминает пальцы. Немного потягивается.       Ненависть медленно растекается в нем, и мальчишка знает, что это ее последний раз. Поэтому не сдерживается.       Ненависть обжигает внутренности, покалывает кончики пальцев и прокатывается привкусом железа на языке.       В нем не остается жалости. Он не знает, что будет после. Да, он боится этого, до онемения и ужаса боится, но… Он смотрит на своего отца, что лежит на больничной койке, и знает: страх перед пустым/невозможным будущим не означает, что он позволит Лафею остаться в живых.       Прямо в эту секунду он готов вылить все то, что пережил, на него. На этого… Этого…       Он вдыхает. Делает шаг за шагом, игриво ведет кончиками пальцев по ткани простыни.       — Столько лет спустя… Как много лет… Как много… Крови! — он с силой бьет по чужому бедру, Лафей дергается, но скорее на рефлексах, чем осознанно. Локи хмыкает. — Такого в твоих планах ведь не было, да?.. Конечно же, ты никогда даже и помыслить не мог, что я выиграю… Даже и подумать не мог, что в итоге мой ход будет последним, правда?       Он останавливается у изголовья, и его рука зависает над бледным, потрепанным временем лицом. Локи медлит.       — Я бы с превеликим удовольствием снял с тебя кожу живьем, если бы ты был жив. Я бы с огромным наслаждением избил тебя до полусмерти, расчленял тебя по кусочкам, мучал бы тебя до жалкого скулежа вместо криков боли. — он не замечает, что его рука с силой сжимается в кулак, а ногти впиваются в ладонь. Когда замечает, вздыхает и хмыкает вновь. Мягко улыбается. — Но. Я — не ты. Я — всё ещё я.       Сделав шаг в сторону, Локи наклоняется к розетке, что на стене, и аккуратно вытаскивает штекер.       Аппараты, даже не успев тревожно запищать, гаснут. Подача кислорода прекращается. Считывание пульса тоже.       Локи медленно отходит назад. Спиной доходит почти что до Тора, но вовремя останавливается.       Проходит пара секунд и Лафея охватывают судороги. Он трясется, дергается, пытается что-то сделать, все еще находясь без сознания.       Мальчишка без понятия чего именно ему не хватает: кислорода или же каких-то питательных веществ… На самом деле его это не сильно интересует. Он просто следит за тем, как отец медленно в неосознанных муках умирает, и судорожно сжимает руки в кулаки.       Оцепенение охватывает его, но слишком медленно. «Отходняк», который наступит позже, через час, два или пять, точно накроет его с головой, но сейчас ему всего лишь немного нечем дышать.       Локи вскидывает голову чуть выше.       Когда мужчина вдруг вздрагивает и замирает, он не подходит, чтобы опустить его распахнувшиеся веки. Стоит, с минуту смотрит на труп, а затем оборачивается. Всем телом.       Без лишних слов он проходит мимо потрясенного, стоящего столбом Тора, выходит в коридор.       Когда дверь уже закрывается, Тор судорожно вздрагивает и выходит следом. Еле успевает нагнать Локи у лифта. +++       Он теряет его где-то в дверях на выходе. Вот макушка, скрытая темно-зеленым капюшоном, еще маячит чуть впереди, а секунду спустя на ее месте пусто.       Оказывается в больницах иногда, даже в субботу, так много народу.       Оказавшись на улице, Тор оглядывается, судорожно и нервно. После увиденного чертовски хочется поехать домой, послав Локи куда подальше, но он продолжает выискивать его взглядом.       Тор чувствует жгучую обиду, ярость и несправедливость. За последние недели никакой отдачи, никакого намека на взаимность он не видел, и почему-то чувствует, что уже никогда и не увидит.       С каждым днем/часом/секундой парень все сильнее верит тем больным словам:       «— Это была лишь игра, колючка!.. Мне было скучно, и я решил, что ты, твои чувства и твой член — неплохое развлечение…»       Тем более Локи бросил его. Он просто вышвырнул его, как грязного, нашкодившего котенка. Он…предал его?       Парень прищуривается и, наконец, замечает темно-зеленый капюшон на другом конце парковки. Мальчишка даже не убегает, медленно и пошатываясь вышагивает в сторону дома.       И ему правда хочется бросить это всё. Ему правда хочется сдаться, потому что с каждым днем он все меньше видит то, за что борется.       Но тем не менее он уперто ждет. Уперто верит в то, что главное — не сдаваться.       На миг прикрыв глаза, он вдыхает и мысленно делает очередной рывок, в еще одной попытке догнать Локи и «вернуть его к жизни». Его тело срывается с места в ту сторону, где за ближайшим домом уже успел скрыться темно-зеленый капюшон. +++       Выйдя из больницы, он тут же сворачивает за угол, делает пару шагов и присаживается на корточки перед бездомным с большой жалостливой табличкой в руках. В долгие объяснения не пускается.       — Услуга за услугу.       Он смотрит в тусклые, бледно-карие глаза и ждет. Мужчина кивает.       — Что нужно?       Большое количество слов ему не требуется. Локи стягивает кожаную куртку, а затем стягивает толстовку. Отдает ее бродяге.       — Дойдешь до того угла парковки, покрутишься десяток секунд и пойдешь в ту сторону, вверх по улице.       Он немного прищуривается, но солнца нет, все небо затянуто тучами… Глаза болят просто по факту. Накидывая куртку назад, Локи предупреждает:       — Кофта твоя, вся мелочь, что в ней, тоже, но, если будешь трепаться, уже завтра окажешься в канаве с перерезанной глоткой. Ясно?       — Я-ясно…       Мужчина кивает. Его глаза пугливо опускаются, смотрят на чистую теплую кофту. А затем, поднявшись, он подхватывает кусок картона и идет туда, куда указал мальчишка. Не оборачивается.       Локи сплевывает на то место, где только что сидел бродяга и двигает параллельно зданию больницы. Вытащив наушники/сим-карту из телефона, включает музыку, ограждая весь окружающий мир от себя.       Песни сменяются одна за другой. Улицы сменяются так же, но медленнее.       Он не смотрит, куда идет, смотрит лишь под ноги, и в какой-то момент чуть не попадает под машину. Какой-то парень рывком дергает его за рукав, возвращая на тротуар.       Локи поднимает глаза, перед ними тут же проносится автомобиль. Он поворачивает голову и смотрит на «спасителя». Даже не снимая наушники, четко выговаривает:       — Надеюсь ты будешь гореть в аду за свою добродетель.       И ступает на дорогу. Не оборачивается.       Медленно и неспешно он доходит до самой окраины. Останавливается, лишь уткнувшись в знак, оповещающий о границе города.       К этому моменту на улице уже темнеет. Темные-темные облака давят еще сильнее. Они прижимают к земле его маленькую фигурку, что стоит в самом начале шоссе, ведущего в никуда, и молча пытаются раздавить.       Он передергивает плечами и разворачивается. В глаза тут же бьет свет проезжающей мимо машины, что бежит прочь. Прочь из ненавистного города.       Его ослепляет, подкашивает, чуть сносит в сторону, ноги спотыкаются, вынося тело на дорогу, но, к счастью/ужасу/скорби, там пусто. На встречке пусто, а он счастливчик. Возвращается на дорожку, протоптанную в траве.       Он идет и все еще думает о том парне, что вроде как спас его. За секунду до того как отвернуться, Локи видел на его лице зачатки отвращения и гнева… Тот парень определенно был удивлен.       Но никто не просил спасать его шкуру. Никто не обещал спасителю благодарности.       Никто никому ничего не должен.       «— Никто никому ничего не должен, Локи. Запомни это раз и навсегда. — отец заметно устал. Он трет глаза и откидывается на диване.»       Таким Локи видел его впервые и больше не увидит никогда. Ему четыре года и это единственное более-менее четкое и самое раннее хорошее воспоминание.       «— Но ты же мой папа… Ты должен меня защищать, хвалить, покупать конфеты и… — он сидит на ковре, прямо у его ног, и перед ним горка кубиков с буквами из алфавита.»       Если бы сейчас он был там, то сложил бы слово «потерянность». Или же «крик». Или же «умирание».       Но тогда ему было всего четыре, и он был наивным, как ребенок. Тогда он уже хоть и был настороже, но и мысли допустить не мог, что Лафей может влепить ногой ему по лицу, откинув в другой конец комнаты. Или же кинуть в него кубиком с такой силой, что кожа на лбу/виске рассечется.       Эта детская настороженность сменилась осознанием опасности уже позже. Но тогда… Именно в тот момент они оба будто на краткий миг сошлись.       Один единственный миг.       Он удавит себя собственными руками, если хотя бы подумает о том, что хотел бы вернуться туда. Хотя бы подумает, что хотел бы вернуться и спросить о многом.       Он удавит себя, но… Кому нужна ложь, если рядом с тобой лишь ты?       «— На самом деле еще не факт, что именно я твой отец… Ты свои глаза видел? Видел. — он задает вопрос и сам же на него спокойно отвечает, не дожидаясь кивка от ребенка. Тихо продолжает: — Я надеюсь, что когда-нибудь смогу поджечь их, чтобы насладиться зрелищем тлеющей зелени… — Локи хмурится, немного не понимая. Смотрит в упор. Лафей говорит: — И нет, я тебе ничего не должен. Совсем ничего. Так же, как и ты ничего не должен мне. Это все иллюзия, мой малыш… Хочешь чьего-то расположения — делаешь, а не хочешь — не делаешь. Будь добр, не захламляй свою голову. Там и так много дерьма и пустоты…»       Тогда ему было четыре и оскорбления, угрозы, вся эта жестокая мишура, еще не воспринимались так остро и осознанно, как позже. Буквально на месяцев восемь-десять. Позже.       И он идет по вечернему городу, идет по самым темным переулкам и улочкам. Шатается под мутными, близорукими фонарями почти до полуночи.       Как жалкий, ободранный и бездомный пес… Отличие лишь в том, что он не скулит, обдирая когтями дверь родного дома.       Отличие лишь в том, что у него нет дома, дверь которого он мог бы ублажать своим скулежом.       Ноги сами приносят его в «Щит и меч». Глубоко за полночь, уже в несбыточном завтра, промерзнув и душой, и телом, он как вор пробирается через задний вход, крадется по коридорам.       Трупный запах окатывает чуть ли не с самого порога. Локи кривится, закрывает за собой дверь черного входа и бесстрашно идет внутрь.       Нос не закрывает.       Фьюри полулежит все в той же мертвой позе у стойки для стрельбы. За его спиной, на деревянной стенке красные засохшие подтеки мозгов/мозговой жидкости/крови.       Локи смотрит на это блекло и как-то безучастно. Пару секунд стоит где-то в центре этого большого тира, а затем вздохнув, принимается за дело.       Для начала включает вентиляцию и снимает куртку. Каморка все такая же, какой и была раньше. Потрепанные, обтертые стены, с рваными обоями и грязным полом, потолки, объятые полукружиями плесневелых подтеков… Ничего лишнего здесь нет, все только для работы: у одной стены стол, высокое кожаное кресло, у противоположной — шкаф с кучей ящичков и дверц. Он перерывает их все: все ящики стола, все ящики шкафа.       Пакеты для мусора и пакеты для трупов находятся не сразу. По ним, по пыли на них, хорошо видно, что последнее время в мире наркоторговли и продажи оружия было затишье.       Так вот пакеты… Они находятся чуть погодя, а еще раньше он находит ящик с наркотой. Замирает.       Морфий, крэк, марихуана, кокаин, ЛСД, и дальше, и дальше, и дальше…       Во рту пересыхает. Он пытается сглотнуть вязкую, кислую слюну, но выходит мягко говоря плохо.       Конечно же, мальчишка все еще помнит, каково это. Он помнит как сначала самую капельку больно — от того как иголка входит под кожу, как она входит в вену — а потом постепенно становится совсем-совсем не больно.       Становится спокойно и тепло. Всегда тепло.       Он помнит и знает, что держит над собой контроль. Держит себя на такой толстой цепи, что корабельная цепь тихо курит в сторонке.       Но он также знает, что прямо сейчас его руки медленно опускаются. И в прямом, и в переносном смысле.       Пальцы пробегаются по пакетикам, по верхушкам колбочек… Те звонко смеются, манят, обещая успокоение…       Он не может понять, что чувствует, что ощущает. Не может понять, кем является.       Перед глазами все еще его же бледные пальцы, что выдергивают штекер из розетки. Затем выключающиеся аппараты и Лафей, что бьется в предсмертных конвульсиях.       Он просто не знает, как быть теперь, ведь… Ненависти в его душе больше просто некуда деваться. А вот вдруг появившейся горечи деваться есть куда.       На самом деле нет.       На самом деле он не знает.       Его отец — его проклятье и его последняя ниточка. Его отца больше нет и значит теперь он взрослый.       Теперь он один.       Но Локи не готов. Он готов ненавидеть, но жить с иллюзией одиночества. Он готов желать смерти и мотаться по «семьям», при этом помня что именно есть где-то там за решеткой.       Но он не готов выходить во взрослую жизнь с этим смятением внутри себя, с этой потерянностью и полным отсутствием себя самого. Он просто, просто…       Ящичек с хлопком закрывается. Он поднимается с корточек, подтягивает джинсы и передвигается дальше, просматривая другие.       Отчаянье не настолько огромно пока что. И горечь… Горечь он пока что может просто сплевывать.       Так вот, найдя пакеты, мальчишка упаковывает труп и кое-как дотаскивает до заднего двора. Прикосновения к холодной коже не вызывают омерзения или рвотного рефлекса. Прикосновения к лопате не вызывают ничего так же.       К его счастью забор довольно высок. К его счастью домов рядом почти нет, лишь низкие частные магазинчики и склады.       Он не знает сколько на часах времени, когда выбирается из вырытой ямы — несколько раз поскальзываясь и падая на дно, а затем вновь поднимаясь, продолжая лезть — и скидывает туда Фьюри. Он не знает сколько на часах времени, когда притоптывает землю и устало выдыхает.       Он не знает сколько на часах вре…       — Светает… — скинув лопату где-то у входа, Локи оборачивается напоследок и шепчет сухими, осыпающимися прахом, губами. Безразлично фыркает.       К моменту его возвращения и тир, и кабинет Фьюри уже проветрились. Никаких следов трупа — потому что он выскреб все собственными руками — больше нет.       Какой-то частью мозга понимая, что нужно выспаться, Локи отправляется на поиски матраса. В итоге находит еще и душ, и целую каморку с какой-то одеждой и потрепанным, покрытым пятнами постельным бельем.       Медленно раздевшись в миниатюрной ванной, он избегает смотреть в зеркало и быстро моется. Вода не приносит осознания или успокоения, но от нее и не требуется.       Он концентрируется на плесени в уголках душевой кабинки, на потрескавшейся плитке, на редких тараканах, бегающих из угла в угол.       Он концентрируется, и мысли о страхе, о тревожности, о потрясенности отходят куда-то прочь.       Вода прохладная и немного ржавая, но он не жалуется. Одевается в свою же одежду, подхватывает постельное белье и возвращается в кабинет. Как только голова касается застеленного отвратительно грязной простыней матраса, он вырубается. +++       Проходит пара дней, прежде чем он понимает, что нужно выйти и купить еды. Купить еще каких-нибудь вещей.       К этому времени тело уже довольно слабое. Ему трудно даже дышать, не то что двигаться.       Глаза все чаще стреляют в сторону ящика с «тем самым»… Он пытается держаться.       В заднем кармане джинс его кредитка, но чтобы снять с нее нужную сумму, Локи уезжает на другой конец города. Долго ищет банкомат в каком-то захолустном, спальном районе, а когда находит, действует довольно быстро.       Снимает деньги. Забирает их. Выбрасывает сломанную карту в мусорку.       Убраться из того района и вернуться в свой труда не составляет.       Ему иррационально кажется, что его будут искать.       Нет. Не так.       Он иррационально надеется, что его будут искать. И довольно рационально верит, что не найдут.       В круглосуточном магазинчике на заправке, он покупает себе еды на пару недель вперед и несколько одноразовых сим-карт. Локи не то чтобы собирается кому-то звонить, но…       По пути домой, он каким-то образом забредает в книжный магазин и спускает оставшиеся деньги на десяток недорогих книг в мягких обложках.       Почти что счастливый он возвращается назад в «Щит и меч», в кабинет Фьюри со старым неудобным матрасом у одной стены, и кучей наркоты в шкафу у другой. +++       Все свое время он либо спит, либо читает. На улицу выходит лишь ночью и то «выходит», слишком громко сказано.       Просто сидит на пороге, на заднем дворе, и курит. Пытается считать звезды, когда небо оказывается не слишком затянуто облаками.       Он очень много думает над тем, что произошло, что происходит и что делать дальше, но ни к какому логичному или нет выводу так и не приходит.       Если бы Лафей умер раньше, когда ему было шесть/четыре/до его рождения, все было бы относительно проще. Сейчас же в его голове куча мыслей. Куча тревожностей.       Они кричат, перебивают друг друга, и в итоге все заканчивается дракой.       Он понимает, что нужно идти дальше. На седьмой день он замирает напротив зеркала — того самого убогого, как и он сам, осколка в ванной — и смотрит.       Обтянутые кожей кости, ввалившиеся глаза с темными кругами и обкусанные, изредка кровоточащие губы.       Еда не то чтобы кончилась, он просто не голоден. Если удастся впихнуть в себя пару глотков воды за сутки — это уже победа.       И вот он замирает перед зеркалом. Пару минут стоит, смотрит на себя внимательно-внимательно.       Вдруг по щекам скатываются слезы. Самые первые-первые.       Его губы не дрожат, его тело не дрожит, он не всхлипывает… Но капли, крупные и прозрачные, все катятся и катятся. Он моргает и пытается как-то остановить их. Судорожно утирает пальцами/ладонями, глубоко дышит.       Но это не помогает. Ничто не помогает.       — Что же это… Давай же…       Он слабо топает, как обиженный маленький ребенок, и трет глаза кулачками. Шипит:       — Давай же… Ну, соберись, слышишь…       От звука собственного слабого голоса накатывает лишь сильнее. Его плечи начинают подрагивать.       — Давай… Подними голову и скажи, что все в порядке… Давай же!       Он хватается руками за края раковины и поднимает дикий взгляд на свое отражение. У того испуганные, покрасневшие глаза и дрожащие губы. На лице написана слишком сильная душевная боль.       — Давай… Же… Соберись, ну… Давай…       Он шепчет. Губы, бледные, будто пергамент, шелестят и не слушаются. Он замирает, а затем срывается.       — Давай же! Он мертв! Мертв, слышишь! Ты должен идти дальше! Ну же! Ты же сильный, сука! Подними голову, блять, и иди!       Он впивается пальцами в края раковины, он бьет по ней ладонями от безысходности. Зажмуривается.       Но слезы не уходят. Они катятся и катятся, они стекают ручьями и реками из его прозрачных больных глаз.       И Локи не выдерживает. С криком боли, с криком безысходности, он бьет кулаками по зеркалу, разбивает его вдребезги, а затем просто опускается на корточки, пряча голову и закрывая ее руками.       Осколки все еще сыпятся на пол и в раковину, когда его скручивает истерика, когда тощее тело начинают сотрясать рыдания.       Он не помнит как поднимается и возвращается на свой грязный матрас. Не помнит, как вставляет в почти разрядившийся телефон симку и по памяти набирает один единственный номер.       В трубке звучит судорожное, взволнованное «Алло?», а затем он теряет сознание. Мобильник почти тут же, наконец, разряжается и гаснет. +++       Локи приходит в себя спустя полчаса, и первым делом его скручивает в приступе рвоты. Он отплевывается желчью, ощущая болезненные спазмы, саднящее горло и ногти, скребущие по полу.       Кое-как проморгавшись, мальчишка поднимается и заставляет себя выпить воды. Заставляет себя поесть: пару печений и батончик с мюсли.       С кислым лицом, чуть позже он убирает все наблеванное какой-то тряпкой. Затем вспоминает о Ванде.       Когда, в спешке накинув на пропахшую потом футболку куртку, он выбегает на задний двор, а с него, через забор, подкрадывается к главному входу, она уже там. Стоит, переступая с ноги на ногу, и оглядывается.       Ему требуется пара минут, чтобы всё-таки выйти из-за угла и подойти к ней. Ей требуется пара минут, чтобы вернуть лицу нормальное выражение, чтобы сдержать ненужные эмоции.       — Так быстро нашла меня. — голос хриплый от долгого молчания, грубый от сорванности во время недавнего крика.       — GPS… В наше время можно найти кого угодно благодаря этой штуке… — она пытается фыркнуть или усмехнуться, но не может. То, как Локи избегает ее взгляда, причиняет боль.       Они не обнимаются. Не говорят ни слова про смерть Лафея или его, Локи, бегство от проблем, что просто так не решатся.       Почти в полном молчании они отправляются домой к Ванде. Точнее, она ведет его к себе домой.       Там Ванда заставляет его принять душ, дает пару чистых вещей из комода Пьетро, а затем сидит на кухне и смотрит как он заплетает себе тонкую чистую косичку у левого виска.       — Как долго?.. — вырывается невольно, но она просто не может больше жить в неведение. Судорожно смотрит на часы и понимает, что звонок на перемену уже прозвенел, а значит скоро ее хватятся.       Надо закругляться. Подставлять Локи совсем не хочется.       — Я не готов пока что… — тонкие бледные пальцы заводят пряди за уши, они же стискивают кружку с кофе. Глаза к глазам все еще не поднимаются.       — Они волнуются. — Ванда встает и отправляет свой не выпитый чай в водосток. Замирает спиной к нему, у раковины. — Он волнуется.       — Не имеет значения. Это закончилось. Я прекрасно дал ему понять, что… — он поднимается тоже и оставляет кофе на столе. Во рту горечь. Уже привычная и почти родная.       — Ты не можешь так просто вышвыривать людей из своей жизни! — она ставит чистую чашку на столешницу с громом и стуком. Повышает голос, резко взиваясь в бешенстве. — Ты просто!..       — Все еще злишься, да?.. Я не буду извиняться за то, что сделал. План был таковым, ты знала об этом и великолепно сыграла свою роль. — он смотрит ей в затылок, и, когда она оборачивается, взгляда уже не отводит. Лишь поджимает губы, глядя глаза в глаза. — Но те слова, что я говорил, я говорить не собирался. За это прости. — выходит сухо и пусто, но это все, что сейчас он может выжать из себя в плане эмоций. Истерика опустошила его.       Она приоткрывает рот, но не говорит ни слова.       И как так получилось, что Локи вырос, а она и не заметила?.. Раньше бы он не стал извиняться. Раньше, будучи именно самим собой, он никогда бы не извинился. Тонким намеком и издевкой перевел бы все стрелки на нее, притворился бы, что все в порядке.       А сейчас…       — Я уже не злюсь. Ты же знаешь, я не могу на тебя злиться. — она мягко улыбается и подходит к нему, обнимает его. Прислоняется ухом к груди как раз в том месте, где все еще размеренно бьется его сердце. — Как долго?..       Она спрашивает вновь, но он молчит. Пожимает плечами, все-таки невесомо обнимая ее в ответ.       — Я не знаю.       И прощаясь с ней, возвращаясь в тир, он действительно не знает.       День идет за днем. Теперь у него есть зарядка для телефона, а значит есть и музыка.       Медленно, но верно он будто возвращается к жизни. Стреляет по мишеням, играет с манекенами, читая, кое-где даже изредка пускает блеклую усмешку… Ночами он гуляет, днями отсыпается.       Ему кажется, будто бы все налаживается. Но это не так.       Он совершенно теряет себя и даже не пытается найти. Не знает как найти. Улыбаться не хочется никогда, но иногда наступают моменты, когда не хочется даже дышать.       Он пытается отвлечься.       После их встречи Ванда начинает писать ему почти каждый день. Короткие, но емкие смс не дают ему ничего, кроме новой неожиданной боли.       Он хочет вытащить симку и сжечь ее, но руки так и не поднимаются. Лишь опускаются еще ниже.       «Я думаю, тебе нужно связаться с Миссис С. Ты и сам это знаешь. Ванда»       В первый раз он фыркает. Если раньше еще казалось — и так и было — что психолог сможет помочь, то сейчас ему кажется это лишним. Он видит как прекрасно справляется сам. Он видит как становится легче день за днем.       Но это не так. Он лжет себе. Все чаще глядит на «тот» ящик.       «Тор очень и очень взвинчен. Сегодня он чуть не набил лицо Сэму. Ванда»       На этом сообщении он подвисает на очень и очень долго. Непонимающе хмурится, потом вспоминает, что был якорем Тора и лишь жмет плечами.       Похоже, ему придется найти новый.       «Он пришел в школу с фингалом. Сказал, что подрался, но Нат думает это Один. Он избил его, Локи. Как долго?.. Ванда»       Вот на этом, он сжимает кулаки с такой силой, что кажется кожа на костяшках вот-вот разорвется. Хочется набить лицо Одину, а затем дать пендаля Тору. Наорать на него, чтобы прекратил вести себя как придурок и угомонился.       Им всем пора уже вырасти и прекратить быть идиотами.       «Я знаю, тебе не все равно. Не добивай себя, молю. Ты же знаешь, мы поддержим… Ванда»       Это последнее сообщение которое он получает.       Выйдя на задний двор, чтобы покурить, он «случайно» находит очередное послание. Всего лишь открывает дверь, и на голову тут же падает небольшой, сложенный в несколько раз листок в клеточку.       Мягко пару раз шлепнув его по макушке, бумажка падает на землю. Затихает.       Он медленно опускает глаза и несколько секунд просто пялится на нее. Сглатывает вязкую слюну, ежится, даже несмотря на то, что до захода солнца еще довольно далеко.       Тихо-тихо опустившись на корточки, неспешно подхватив лист двумя пальцами, Локи возвращается внутрь. Курить уже не хочется.       Ничего не хочется.       Его окутывает плохое предчувствие, но прежде чем развернуть, он несколько минут просто дышит. Фильтрует легкие, фильтрует сознание.       Пытается избежать паники, избежать истерики, если то, о чем он думает, подтвердится.       Однако, время — деньги… Или же как там это называется?..       Он не может просто ждать, если… Если вдруг окажется, что Лафей жив, то…       Бумага шуршит, чуть поскрипывает. Она исписана от первой клеточки до последней. Локи пытается дышать и читать одновременно. «хочешь бежать?.. беги, неразумный мальчик как по-моему, тебе не пройти и десятка верст. наша игра окончена, гробовщик (тот еще мелкий душеприказчик) вот-вот заколотит гроб, но ты не робей иди дальше по жизни счастливо… если сможешь, конечно, маленький жалкий урод! ты ведь предал всех (без прикрас если) и в личинах своих запутался вновь улыбаешься, плачешь… но не правда все это, я знаю наша игра окончена гробовщик и в правду уже несет молоток (но ты не робей, иди дальше по жизни радостно) ведь в шкафах твоих не скелеты, а маски спрятаны и среди них личину уже никто никогда не найдет.       P.S. Ты — выращенный мной монстр. Жестокий, лживый и полный гнили. Я горжусь тобой.»       Локи судорожно сжимает в пальцах бумагу, и ему кажется, что он слышит голос Лафея. Это он. Всегда он.       Даже после смерти… Смерти ли?..       Если он жив… Если все еще где-то здесь, где-то поблизости…       Он мнет лист, даже не замечая этого, и выбегает на задний двор, оглядывается, кружится на месте и сбито рычит сквозь сжатые зубы. Руки трясутся, как у припадочного, колени подкашиваются.       На улице пусто. Везде пусто.       Мальчишка задыхается и испуганно ныряет назад в здание через дверь черного входа. Закрывает ее и, пошатываясь, хватаясь за стены, возвращается назад в кабинет. Врывается, чуть не падает прямо на входе, но все-таки добирается до бутылки с водой. Жадно, дико пьет, пытается остановиться, унять головокружение.       Дышать все сложнее, с каждой секундой паника накатывает на него все сильнее.       Он не может поверить, просто не может поверить, что отец еще жив, ведь… Он же убил его собственными руками! Этими руками он убил его!       Локи в ужасе смотрит на свои трясущиеся пальцы и не чувствует, что по его лицу вновь текут слезы. Он просто шумно дышит носом, пытается дышать и дальше.       Ему казалось, что все закончилось. Казалось, что теперь он может попытаться начать заново, попытаться уравновесить себя, найти себя, но…       Это бесполезно! Если этот чертов ублюдок будет каждый раз возвращаться из мертвых, это просто бесполезно и… Локи загибается в глухих рыданиях, зажмуривается, но ощущение бумаги в пальцах не исчезает.       Отец здесь. Он здесь, и он знает, что разрывает Локи изнутри. Что просто рвет его на лоскуты все эти две недели.       Он смеется, он глумится, он… Все еще дышит.       Мальчишка покачивается из стороны в сторону, обхватывает колени и хрипит. Взгляд случайно задевает тот самый ящик, но он мотает головой. Сопли и слезы смешиваются, сердце заходится… Еще секунда и разорвется.       Подхватив непослушными пальцами телефон, Локи пишет сообщение и отправляет. Только лишь потому, что знает, что потом уже будет не в состоянии. Только лишь потому, что знает, что обязан сказать хоть что-то напоследок. Затем кое-как поднимается.       Чтобы дойти, нужно всего пара секунд. Чтобы решиться… Если пройтись по честности, он решился еще тогда, две недели назад. Решился, просто… Отложил выполнение на потом.       И пальцы пробегаются по колбочкам. Те радостно и приветливо позвякивают.       Он закрывает глаза, выбирая наугад. Тут важно даже не столько само вещество, скорее доза.       Чем больше, тем лучше. Всегда лучше.       И за что он безмерно любит «законных» дилеров, так это за аккуратность. Они могут жить в заднице мира, в погребе, на чердаке или старом заводе, но инструменты у них всегда будут стерильными.       Это закон.       Именно поэтому он без страха берет запечатанный одноразовый шприц и резиновый жгут.       На бледных, мертвенно бледных губах впервые появляется легкая напуганная улыбка.       Локи не признает этого, но он соскучился. Даже не по самим препаратам, а по тому, как может быть легко и просто. Как вдруг становится спокойно, и сердце больше не частит так сильно, и чувства больше не выматывают до изнеможения.       Раз и твоих проблем уже нет. И тебя тоже нет.       Ничего нет.       Вену искать не приходится. Достаточно затянуть жгут и под полупрозрачной кожей тут же показывается синеватая живая линия. Он с секунду смотрит на нее. Судорожно облизывает пересохшие губы.       Пальцы немного дрожат, раскрывая пакетик со шприцем и набирая содержимое колбы. Он нарочно зажимает надпись на ней пальцем.       Будто бы делает себе сюрприз/подарок. Прекрасно понимает, что так никогда и не узнает, что убило его.       И количество он втягивает наугад. Ровно после того как мозг уже кричит остановиться, Локи тянет поршень еще пару миллилитров, до конца, затем усмехается.       Зачем-то аккуратно откладывает опустевшую колбу и в последний раз оглядывается.       Грязная, потрепанная каморка станет его личным склепом… Судя по тому, что даже спустя несколько недель он нашел здесь тело Фьюри, то…       Времени будет предостаточно, чтобы прямо вот точно-точно… Кончиться.       И опустив глаза, он закусывает губу, пронзает кожу. Иголка входит достаточно глубоко и, чуть помедлив/зачем-то помедлив, он все-таки жмет. Выжимает до самого конца.       Шприц так и остается воткнут в плоть, когда трясущиеся пальцы уже сдергивают жгут. Он мерно покачивается от судорожных движений Локи, а затем все-таки выпадает сам.       С глухим стуком пару раз отскакивает от бетонного пола.       Он чувствует все почти сразу. Чувствует, как становится слабым — но эта слабость до дрожи приятна — чувствует, что по щекам все еще текут слезы.       Он так и закрывает глаза, полусидя и привалившись спиной к стене. Затихает, в пальцах все еще послание от отца.       От его мертвого отца, который никогда-никогда-никогда-никогда-никогда-никогда…       Никогда не оставит его в покое.       Но последнее, о чем он думает, это не Лафей. Последняя мысль, мелькающая в уплывающем сознании, только о самых близких.       Вот Тор, поддерживающий его за подбородок двумя пальцами и шепчущий что-то очень и очень нежное; в уголках его глаз счастливые морщинки, и Локи улыбается тоже, уже хочет сказать, что любит, но губы не двигаются.       Вот Ванда, держащая его ладонь и улыбающаяся ему светло-светло; она такая красивая, что Локи чувствует детскую радость от всей той огромной любви к ней.       Последнее, что чувствует — как тот самый комок, пушистый маленький комочек его светлых чувств… Локи чувствует, как он медленно обращается семечком и прорастает. Росток тянется вверх, к свету, к его останавливающемуся сердцу, к маленькому счастливому миру, что он придумал для себя сам.       Раньше, чем растение успевает зацвести, наркотик сжирает его. Оно погибает вместе с ним. +++