Подкидыш

+++       Неожиданно, но проснуться утром не составляет никакого труда. Локи поднимается раньше всех, успевает забежать в душ и проверить все повязки/бинты/пластыри, успевает выпить кофе и одеться. Успевает все это еще до того, как раздается звон будильника Тора или Фригги.       Он уходит из дома чуть-чуть, на полтора часа, позже, чем занимается рассвет. В школу еще слишком рано и поэтому он просто бродит по округе. В итоге оказывается у черного входа в «Сову», там Сигюн как раз возится с ключами и чуть заедающей ручкой.       Не поздоровавшись, Локи помогает и заходит в заведение вместе с ней. Девушка, конечно же, уже слышала новости, но не пытается расспросить его. По-утреннему сонно рассказывает о своих новостях, о том как идут дела в кафе.       Локи кивает, пьет свой двойной шоколадный мокко и все еще молчит. Сегодня на нем джинсы, черные-черные, чтобы если вновь испачкает в крови, было не так заметно, и толстовка с высоким горлом. Волосы лежат на плечах, вместе с воротником кофты великолепно закрывая шею.       Никто ничего не увидит. Все будет в порядке.       Он разворачивается и выходит из кухни. Поднимается наверх, в свою комнату, и чувствует как с каждым шагом его бетонное, непробиваемое спокойствие…       Его алмазная неразрушимая защита…       Его равнодушие и бесчувственность…       С каждым шагом он чувствует как все это испаряется и истаивает. Как все это обливается серной кислотой и с шипением исчезает.       С каждым шагом он все сильнее. Ломается…       Заслушавшись чужим теплым и приветливым голосом, он погружается в дрему. До школы еще почти час и Локи позволяет себе немного поспать. Барная стойка неожиданно кажется мягче любой из подушек, на которые он ложился раньше.       Пока он пытается внести в себя еще немного бодрости, Сигюн готовится к открытию кафе. Приходит и Хеймдалл, теплой заботливой ладонью ворошит волосы на его макушке. Локи просыпается, но не отшатывается.       У него нет повода опасаться их и того, что они могут быть связаны с Лафеем. Нет никаких доказательств, но… Он просто верит.       Спустя какое-то время кто-то несильно барабанит кончиками пальцев по стойке, и мальчишка, наконец, поднимает голову. Это Хеймдалл.       — Сделал тебе маффин и еще один кофе. За счет заведения. — он не улыбается, но все же его лицо выражает заботу. Локи дергает уголком губ, скорее по привычке, чем пытаясь действительно улыбнуться, и кивает. Решив попробовать, показывает спасибо на языке жестов. Мужчина тут же отзывается: — Не за что.       Своего удивления он не показывает. Кивает, берет кофе и маффин.       — Язык жестов?.. Да вы издеваетесь… — Сигюн поджимает губы явно недовольная тем, что не знает его. Хеймдалл лишь плечами пожимает.       — Когда мелким, как он, был, подрабатывал на летних каникулах в лагерях для детей с ограниченными возможностями. — он на миг переводит взгляд на Локи, который самозабвенно завтракает, но каждый раз сглатывая морщится, будто от боли. Затем к чему-то говорит: — Иногда так скучаю по ним, все дети там были такими светлыми и добрыми…       Локи не реагирует. Так как к нему собственно никто и не обращается, отвечать не имеет смысла. Доев и поблагодарив друзей, мальчишка кидает десяток монет в высокую банку для чаевых, а затем выходит в холодное мартовское утро.       Тихо-тихо закрыв за собой дверь, сделав два медленных шага внутрь комнатки, ощутив под ногами пушистый мягкий ковер, он закрывает глаза и делает резкий глубокий вдох. Затем еще один.       Стены не нависают и не давят; они схлопываются, осыпая его штукатуркой и каменными обломками. Его погребает под этим мусором, его кости дробятся, а кровь хлещет фонтаном.       Но он не умирает.       Он чувствует и задыхается.       Хватаясь рукой за шею, соскальзывая ногтями по коже, Локи дергается и срывается на бег. Скорее туда, к окну. Скорее-скорее там свежий воздух и много пространства. Скорее на волю…       Он дергает оконную ручку, чувствует боль в груди и все еще пытается рвануть кислорода.       «Папочка любит тебя, Локи!»       «Я все еще не верю тебе!.. Ты тоже хотел всего этого, хотел наших отношений!»       «Это просто мой сын — жалкий бесхребетный слабый ублюдок!»       «Я хочу доверять тебе, я, правда, хочу, но… Но я не могу, Локи!»       «Я горжусь тобой, Лолипоп, ты самый сильный из всех, кого я знаю.»       «Ты такой милый, когда смущаешься…»       «Ты станешь таким же!.. Ненавидь меня! Ненавидь так сильно, чтобы быть готовым убить! Тогда ты будешь, как я.»       — Нет…       Он распахивает окно и глотает холод. Но этого не достаточно.       «Так же как и твоей выдуманной силы. Ты слаб, Локи, а я так мечтал сделать тебя сильным…»       — Не надо…       Он хрипит почти на уровне тишины. Без малейшей заминки или мысли, забирается на подоконник и, оттолкнувшись, прыгает. Тело обдувает холодом, ладони в бинтах цепляются за ветку, но соскальзывают, и Локи кулем валится на землю.       Сипло шумно дышит, поднимается, кружится на месте, запрокидывая голову.       — Пожалуйста, хватит…       «Что хватит, малыш?.. Я всегда буду рядом, всегда в твоей голове, я буду сопутствовать тебе и твоим неудачам. Ты такой слабый…»       Он хватается за голову, за волосы и тянет. Знает, что это не Лафей, это он сам, он сам в своей голове. И он убивает себя. Сгибается пополам, ощущая нехватку.       Ему нужно найти выход для этого. Чем быстрее, тем лучше. Но он не может позволить себе эту слабость прямо под окнами, не может…       На глаза попадается дерево и лестница, ведущая к люку. Он дергается к ней, рвется к «спасенью» чувствуя себя утопающим.       «Ты же знаешь, что ненормальный… Ты никогда не сможешь стать нормальным, Локи! Потому что меня в твоей голове не существует, это ты сам. Это всегда был только ты сам!»       — Нет… Нет, я…       Он карабкается. Не чувствует своего тела, не чувствует боли, не чувствует, что замерзает.       И оказавшись внутри, замерев посреди домика на дереве, он теряется. Моргает.       «Ты знаешь, что слаб, глуп и отвратителен! Тебе не нужен я, чтобы сообщить себе об этом. Ты просто мерзок, Локи! И дело не в твоем отце, это не он сделал тебя таким, ты родился таким… Родился жутким монстром, ошибочным ублюдком!»       Уроки начнутся довольно скоро, ветер дует в спину, подгоняя. Он неспешно размышляет о том, где бы сбыть краденное антикварное оружие, мысленно подсчитывает оставшиеся денежные запасы на тот случай, если придется бежать уже сегодня.       Хоть малейшая реальная угроза его жизни — Локи уже в другом штате. Возможно, это мерзко или неправильно… Возможно, это выглядит как предательство…       Ох, такая чушь/ересь! На самом деле ему некого предавать, потому что у него никого нет. И тем более, если он побежит, Лафей в любом случае побежит следом.       Без его основной цели, здесь ему буквально за сутки станет скучно. Примерно тогда, когда он поймет, что шантаж в плане «я убью всех твоих друзей» не работает. Никогда не работал.       Он мог бы создать аккаунт на eBay или может еще где-нибудь, но думать об этом не хочется. Мальчишка начинает жалеть, что убил Фьюри, ведь тот мог бы запросто все сбыть, однако… Спустя миг он вспоминает, что это именно он сдал его Лафею и совесть убегает блевать в другую часть сознания.       Ему не нужна чья-то помощь, чтобы продать что-то. Что-то не принадлежащее ему. Что-то украденное и чуть ли не вымытое в крови владельца.       Школа уже виднеется недалеко впереди, когда Локи слышит — точнее замечает это по ускорившимся ученикам — звонок на урок. Его шаг так и остается размеренным, неспешным. Спокойная музыка льется из наушников, самую малость убаюкивая.       Город хоть и достаточно большой, но вот их район не очень. Семья Одинсонов довольна известна. Сплетни разносятся быстро.       Техника сломанного телефона — такое же вечное, как братоубийство или предательство в обмен на еду.       Но даже если бы вся округа уже не жужжала о том, что произошло вчера… Он бы все равно не ускорился. Ноги надсадно ныли при каждом шаге. Каждый вдох отзывался болью в ребрах и легких, в грудине. Спина была просто сама по себе покрыта синяками, а его руки… Даже сейчас если сжать кулаки слишком сильно, корочка может лопнуть и пойдет кровь.       И все это уже не говоря о том, что он не может говорить. Все это уже не говоря о том, что его горло, его шея, похожи на ебучий пиздец и…       В коридорах пусто. Он бредет по ним в поисках шкафчика, а затем и кабинета. В классе людно, но он этого почти не замечает. Зайдя, пытается извиниться на языке жестов.       Историк долго пронизывающе смотрит на него, а затем молча кивает и продолжает вести урок. Локи садится за свою парту, достает тетрадь, ручку и, тут же опустившись на нее, погружается в дрему.       Та бодрость, что была у него пару часов назад оказывается обманчива. Он ведь и двух часов ночью не поспал так что…       Не удивительно.       Есть вероятность того, что за урок ему поставят два, но Локи даже не волнуется по этому поводу. Он знает программу по этому предмету за весь одиннадцатый и часть двенадцатого класса.       Дело в том, что теперь, с появлением Лафея, у него во многом отпадает вынужденность делать те или иные вещи. И в этом есть свои плюсы, однако. На самом деле там одни лишь плюсы.       Ему больше не нужно строить из себя веселого и доброго мальчика. Просто потому, что он таковым не является и никогда не являлся.       Ему больше не нужно просить помощи с домашкой у Тони или Нат, у Ванды или Клинта. Просто потому, что на самом деле он знает не три языка, а пять; на самом деле у него нет проблем ни с одним предметом; на самом деле он уже сейчас может пойти и по досрочным экзаменам за двенадцатый класс закончить школу; на самом деле…       Так можно продолжать до бесконечности. Но теперь в этом нет нужды.       Отец здесь, можно отложить маски в сторону и умыть уставшее лицо.       Можно больше не притворяться, будто бы эмоции привносят что-то в его жизнь. Можно больше не притворятся будто бы он крут/мягок/добр/героичен/заботлив. Можно больше не рыдать и не смеяться по удобным или нет поводам, только бы вызвать у людей, что вокруг, правильный отклик.       И это правда похоже на мелкую передышку. Теперь он может вернуть себя: обозленного на мир эгоиста и ублюдка. Теперь он может вернуть свое лицо: пустую безжизненную маску с изгибом губ, в гримасе презрения.       Когда Локи говорит, что его отец привносит в его жизнь только плохое, он, конечно, врет.       Но только на одну сотую от всего количества. +++       Урок тянется за уроком.       На втором ему везет. Какая-то​ девушка из класса знает язык жестов и переводит учителю его ответ на заданный вопрос.       Третий оказывается вместе с Тором и Нат. Почти всю перемену Локи проводит в туалете, перематывает сбившиеся бинты, и поэтому чуть опаздывает.       Учитель требует объяснений, а получив вместо них какие-то движения рук, раздражается. Выйдя вместе с ним в коридор, он пытается добиться хоть слова, но добивается лишь отодвинутого в сторону воротника.       Локи наблюдает за тем, как его, учителя литературы, лицо белеет, и еле давит усмешку. Да уж, эти взрослые, якобы опытные и мудрые, чаще всего только лишь много возомнившие о себе дети… Грустно как-то.       Его пальцы все еще удерживают ворот в стороне, когда мужчина врывается в класс и дает какое-то задание, когда говорит, что отлучится ненадолго.       Все ученики смотрят на его фиолетово-желтое, покрытое расчесанными вспухшими синяками горло. Локи спокойно поправляет ворот, затем волосы.       Его это не волнует. Также как и их не волнует правда.       Сплетни разлетятся раньше, чем он сделает три щелчка пальцами. В чем смысл говорить, когда тебя никто так и не услышит?..       Дверь медленно закрывается за спиной учителя, и, уже разворачиваясь под натиском его уверенной руки на своем плече, Локи видит, как Одинсон и Романов подрываются, кидая вещи в сумки.       Как ни странно, в нем это не находит никакого отклика. Только может мурашки бегут по позвонкам: кто знает, может этот глупый Тор еще с кулаками на него накинется ни за что, ни про что.       Коридоры вновь пусты, но теперь он бредет по ним не один. «Литератор» то и дело странно косится, а затем некрасиво пятнисто краснеет. Позади слышится нестройный шаг двух ребят.       На самом деле, сейчас ему действительно не хочется быть здесь. Обмен школьного коридора на библиотеку или даже промозглую канаву, все же не такой уж и плохой обмен.       Иногда взрослые, да-да, те, что всего лишь много возомнившие о себе дети, бывают очень и очень нервными. Просто до смешного паникующими.       Медсестра как может пытается успокоить ворвавшегося мужчину, но тот все причитает что-то о шеях и поведении, и опозданиях, и насилии, и полиции… Все, что остается ему, лишь закатить глаза.       Это нелепо. Если бы он был не настолько травмирован и мог хотя бы произносить звуки, никому бы и дела не было, почему ворот настолько высок, а на руках бинты. Почему тональник лежит чуть неровным слоем, неумело скрывая синяки на лице.       Опустив рюкзак на кушетку для осмотров, он усаживается туда сам и просто ждет пока женщина выпроводит истеричного учителя литературы. Это происходит не сразу, по ее лицу довольно заметно, что она не прочь вколоть ему лошадиную дозу успокоительного, лишь бы тот угомонился.       Солнце за окном уже давно встало. Локи смотрит на него через окно, чуть ежится из-за приоткрытой форточки.       Яркие лучи еще не согревают, или же, по крайней мере, не дают так много тепла как хотелось бы. Он переводит взгляд на солнечные отблески, лежащие на столе, полках, блестящих и отражающих предметах.       Вспоминается курс физики, длины волн, фотоэффекты, дифракция… Он знает об этом все, и за следующий год тоже. Каждый раз в самостоятельных делает «случайные» ошибки и помарки.       Никто не любит слишком умных. Никто не любит слишком заносчивых.       Теперь отец здесь и ему нет нужды прятаться. Или же хотя бы говорить не нужно, не нужно рассказывать о себе таком. О себе настоящем.       Дверь хлопает, выводя его из анабиоза и разбивая пустой взгляд, упершийся в стену. Они с медсестрой остаются одни.       — Ужас какой-то, и чем же ты его так напугал, а?.. Локи, же да?       Невысокая, миловидная, с чуткими вьющимися волосами, собранными в косичку. Ему нравится с первого взгляда.       В мире людей миллионы, но есть такие… Не то чтобы отдельная категория. Просто обычные люди. Люди, что с одного лишь взгляда уже вызывают положительные эмоции.       Он кивает и чуть приподнимает руки. Каждый раз начиная «говорить», ощущение будто в пропасть шагаешь. По лицу человека не угадать знает он язык жестов или нет.       «Здравствуйте. У вас не найдется обезболивающего, я вчера сорвал горло.»       В ответ удивленный взгляд, а затем ласковая улыбка. Она кивает.       — Да, конечно. Можешь пока снять верх, я хотела бы осмотреть тебя.       Локи замирает, самую кроху давится воздухом. Так значит… Что же. Он не просил его осматривать. Это заведомо только ее решение.       Толстовка замирает в его руках, а по ноющей спине бежит неприятный мерзкий холодок/сквозняк. Это Тор решил, что ему больше всех надо, и тоже приперся в медпункт.       Конечно же, сразу увидел его спину и затылок. Потерял дар речи ненадолго.       — Так, а вы молодой человек? Уроки прогуливаете?.. — она оборачивается ко входу. Мягкий, но проницательный взгляд скользит по нему, прикрывшемуся толстовкой, затем переходит на Тора.       Тот прочищает горло, говорит:       — Я его брат, мне сказали, чтобы я тоже пришел.       Медсестра не верит ему ни секунды, а затем Локи, придержав ткань подбородком, показывает «я приемный» и все встает на свои места. Она кивает на кушетку, парень усаживается.       В помещении три кушетки, но он садится именно к Локи. Раздражает.       — Так, иди сюда, поближе к свету, — женщина усаживается на стул у стола, что прямо под окном. Манит его рукой.       Ткань толстовки опускается на кушетку. Он расправляет плечи, делает шаг за шагом, шаг за шагом.       Где-то позади Тор, но до него Локи и дела нет. Зол он, или ошарашен… Идиот.       На лице женщины медленно появляется удивление, затем оно сменяется испугом. Он останавливается перед ней, представляет все свои отметины в свете холодного весеннего солнца.       Показывает:       «Вчера подрался. Кожа очень тонкая и чувствительная. Вы не могли бы все же дать мне таблетку?..»       Его руки сжимаются в кулаки, и в следующую секунду он набирает полную грудь воздуха. Задерживает на миг и кричит.       Так громко, как никогда не кричал и не будет больше.       Так больно, как еще никогда не испытывал.       Он орет, теряет весь воздух и набирает его вновь. На его шее раздуваются вены, челюсть начинает болеть, но он не останавливается.       Он просто пытается избавиться от разрывающих душу чувств.       Но его никто не слышит.       Потому что он кричит молча.       Дернувшись в центр, Локи с размаху вбивает кулак в ствол дерева. Затем второй.       «Да, вот так, давай же! Разрушь себя! Убей себя! Ты недостоин жить! Никому ненужный жалкий слабак!»       Он закусывает губы и дерется с самим собой. Он ненавидит это, эту свою способность убивать себя.       Ненавидит гнобить себя, накручивать себя.       Ненавидит себя…       По пальцам начинают течь теплые капли. Он все еще бьет.       Вдох-выдох-удар — я не хочу быть как мой отец, пожалуйста, кто-нибудь помогите…       Вдох-выдох-удар — я не слабый, пожалуйста, кто-нибудь убедите меня…       Вдох-выдох-удар —       Крик.       Отшатнувшись от темного ствола, он сгибается пополам, распахивая рот вновь.       На самом деле его голосовые связки рвутся от напряжения, но тишину тревожит лишь тихий скулеж. Чувствуя как по горлу что-то ползет вверх, Локи разворачивается и, разбивая колени, падает у открытого люка.       Он выблевывает части своих легких/горла/чувств и зажмуривается.       Когда теплая масса заканчивается, мальчишка кое-как опускается на пол и, подтянув колени к груди, просто зарывается лицом в ладони. Из его глаз катят крупные соленые капли, а тело дрожит.       И теперь он чувствует…       Боль.       Его горло — открытая рана. О том чтобы глотать нет и речи.       Его пальцы все в крови с костяшек. Еще хорошо, что руки были перевязаны, иначе пальцы превратились бы в кости со свисающим лоскутами мясом.       Еще его колени. Они саднят и скверно покалывают…       — Я… Я думаю, что на несколько дней тебе лучше остаться дома… — она поднимается, и Локи только сейчас замечает перевернувшийся бейджик с именем. Медсестру зовут Карен. И Карен поднимается, невесомо касается чистой кожи на его плечах, не акцентирует внимание на шраме, но говорит: — Оцени свою боль по десятибалльной шкале, где десять — ты вот-вот упадешь в обморок от болевого шока.       Она обходит его по кругу, осматривает, а затем приставляет между лопаток ледяной стетоскоп. Он делает глубокий вдох, выдыхает.       Показывает на пальцах четыре.       — Ты принимал что-нибудь сегодня утром? Морфин, кодеин, метадон?.. — холодный инструмент касается его спины раз за разом. Локи кивает, а затем женщина подает ему бумажку, чтобы он написал название. — Как много ты принял?..       «Промедол.»       Она глядит на листок мельком, затем поворачивает его к себе лицом слушает стетоскопом грудь. Он дышит глубоко, медленно. Показывает один палец.       — Не ври мне, мальчик. Сколько таблеток ты принял?.. У тебя есть проблемы с наркотиками? — Карен качает головой, а он мельком бросает взгляд на бледного взволнованного Тора. Фыркает, показывая «нет», а затем все пять пальцев. И тут же получая подзатыльник. — Чтобы больше ни одной в рот не брал, ясно? Сейчас поедешь домой, отлежишься неделю. Ты, — оборачивается к Тору, — отвезешь его. А теперь давай-ка сюда свое горло…       Усадив мальчишку на стул, она прощупывает его лимфатические узлы, но никаких воспалений не находит. Мягко проходится пальцами по горлу, поджимает губы.       — Скажи «а»… — вытянув из кармана халата фонарик, она светит ему в рот, до самого горла, и хмурится сильнее. Выпрямляется. — Как долго ты вчера кричал?..       Локи смотрит пусто и безучастно. Пожимает плечами.       О, как же вчера он кричал… Как же сбивал уже сбитые руки о кору дерева, что в их дворе…       После той перебранки с Тором, казалось что комната вот-вот схлопнется, что стены раздавят его. Спасаясь от гнетущего чувства, он выпрыгнул во двор, понесся к домику на дереве.       Там его никто не увидит. Там — никто не услышит.       Суматошные истеричные удары о ствол скроют тени, а его безмолвный крик, его тихий скулеж и звук ногтей, ранящих кожу, скроет шепот листвы.       Он будет спасен. Будет избавлен от собственных эмоций и никому не причинит вреда.       Он…       — Эй, ну-ка вернись! — перед его лицом пару раз щелкают пальцами, и Локи вздрагивает. Карен подает ему обычное обезболивающее, без наркотической основы, а затем вновь спрашивает: — Как долго ты вчера кричал? Твое горло сплошь в ранах, в некоторых местах слизистая надорвалась от перенапряжения…       Он отставляет стакан и вновь пожимает плечами. Показывает «два», отводит все еще саднящие глаза, надеясь, что их припухлость не очень заметна.       — Две минуты?.. — он качает головой, женщина пробует вновь: — Два часа?!       Кивок. Ее судорожный выдох, пальцы потирающие переносицу.       — Значит так. Я не знаю, что у тебя произошло, но больше я чтобы такого не видела. — она чуть подтягивает джинсы и опускается перед ним на корточки. Подняв голову, заглядывает в глаза. — Не хочешь поберечь себя ради себя же?.. Значит будешь беречь ради меня, понял? Если еще раз увижу тебя в таком состоянии, отстраню от занятий до конца года и приглашу соответствующие органы. Это ясно?       Он мнется, чуть удивленный таким напором. Все же кивает.       Хлопнув в ладони, Карен поднимается и отправляет его одеваться.       — Таблеток ты выпил все же слишком много. Не передозировка, но последствия все же проявиться могут. Если почувствуешь тошноту, головокружение, спутанность сознания, тут же вызываешь скорую и едешь в больницу. Я потом напишу справку, будешь освобожден от занятий на неделю, твоему горлу и телу нужно восстановится. — сделав пару пометок в блокноте, женщина поворачивается к нему, полностью одетому, осматривает с ног до головы. Кивает. — Больше никаких обезболивающих, особенно настолько сильных. Только мази от синяков и покой. Можешь быть свободен…       Локи показывает «спасибо» и выходит. Тор выходит следом.       Преследуя его, будто пес или охранник, он в нужный момент разворачивает Локи в сторону стоянки и чуть ли не волоком тащит к машине. Садится в нее мальчишка уже самостоятельно, но горечи и какого-то отвратительного привкуса во рту от этого меньше не становится.       А впрочем, чего он хотел?.. Все кончено. Все забыто.       Взгляд падает на сильные руки Тора, когда тот плавно и так уверенно проворачивает руль… Локи отворачивается, будто обжегся, и смотрит в окно.       Кусает губу сильно, пробегается пальцами по шее, давя на синяки. Из какого-то​ пореза начинает течь сукровица, он чувствует каплю, исчезающую за воротом, между ключиц.       Это просто последняя частичка Тора, сидящая у него под кожей, наконец, исчезает. Локи делает полноправный вдох. Чувствует, что если бы в воздухе было раз в сотню больше никотина, ему бы возможно действительно полегчало. +++       Только вернувшись домой, он принимает сообщение от Брюса. Смотрит вслед брату, что уезжает, потому что не понимает языка жестов, а нормальных ответов так и не дожидается.       Хотя, не то чтобы Локи пытался что-то объяснить ему на пальцах. Он лишь прошел на кухню и, поставив чайник, сделал вид, что Тор уже ушел. Что Тора никогда здесь и не было. Что они — незнакомцы.       «Миссис Сэйвер примет тебя сегодня в полпятого. Я заеду. Нет, это не обсуждается.»       Без подписи, чуть грубовато… Интересно, это он зол, потому что мальчишка его раскрыл или потому что Лафей объявился?.. Хотя по сути без разницы. Главное, чтобы не лез дальше чем нужно, а то многоместные братские могилы это немного не по его, Локи, части.       Но то, что его психоаналитик уже здесь не может не радовать. Хоть где-то сегодня он сможет расслабиться и немного успокоиться.       Хоть где-то сможет… Ах нет, горло же сорвано. Точно.       Чай с парой ложек сахара и мультфильмы на одном из детских каналов. Он выключает звук на телефоне. Ванда, Нат, Тони и другие все пишут и пишут.       Смешно.       Он подтаскивает колени ближе к груди, но не сильно, иначе грудина взвоет от боли, а затем взвоет и он сам.       Отец постарался на славу.       Чай заканчивается раз за разом, очень быстро. Он все ходит и ходит за новыми кружками.       Карен права — ему нельзя расслабляться. Промедол был экстренным вариантом, утром он разрыдался от боли, упав на пол рядом с постелью, но… Все же это было не слишком веской причиной тут же закидываться хоть и такими слабыми, больше лечебными, но все же наркотиками.       За эту слабость хочется дать себе по лицу, но он сдерживается. Да-да, бывших наркоманов не бывает, но больше такое не должно повторяться. По крайней мере, пока он не разберётся со своей главной​ проблемой.       Поэтому Локи закидывается сладким чаем, надеясь, что вместе с выделениями выйдет и часть наркотических токсинов. При всех его знаниях в области биологии верится в это слабо, но… Заняться в любом случае больше нечем. Не на сообщения же от друзей отвечать.       И это, кстати, тоже по больному режет. Стоит только представить, как, вернувшись в школу, он даст отпор Ванде, сердце тут же сжимается так сильно… Но ничего не поделаешь.       Это жизнь. Взрослая жизнь.       Здесь, как известно, бывает всякое. Даже дружба заканчивается.       Мистер Беннер заезжает за ним в четыре. В коридоре мальчишка сталкивается с только что вернувшимся братом, но на его расспросы даже не реагирует. Смысла в этом просто не видит.       Мужчина за рулем необычно говорлив. Рассказывает то о скором согласии миссис Сэйвер, то о его отце, то еще о чем-то. Он не боится ни одной темы, ни одного произнесенного слова.       Локи бы возмутился, но он почти не слушает. Смотрит в окно.       Последний раз, когда они виделись с Эль, ему было пятнадцать с половиной или около того. Она пыталась в который раз объяснить ему, что сбегать это не лучший вариант, что если он поделится своими переживаниями с ней или куратором, то станет легче…       Его тогда нашли после четырех месяцев в «подполье». В тот раз, когда он сбежал от «родителей», что отдали его в кучу секций, а затем решили укоротить прическу и… Да, этого им лучше было не делать.       В то время, он может сказать откровенно, гормоны бурлили, не находили выхода. Он был чуть истеричным, чуть нервным.       Все говорили, мол, все в порядке. Год в реабилитационном центре, год лечения от наркотической зависимости…       Все говорили, мол, этот год был не очень легким, все в порядке. Все надеялись, что он, наконец, раскроется/расколется словно орешек.       Этого не произошло. Он распсиховался. Он сбежал.       Когда четыре по, примерно, тридцать дней спустя его нашли, Эль на несколько дней взяла его под свою опеку. Их долгие беседы определенно запомнились ему надолго.       А затем те двое «папаш» усыновили его, и все. Они решили, что ему не нужна помощь.       Эль тогда так удивилась, дала ему свою визитку, чтобы звонил, если опять станет туго. Но Локи так и не позвонил ни разу; визитку в тот же день выбросил.       Не из надежды, что жизнь наладится, просто… Он не верил, что она ему действительно поможет.       Тут просто как со смертельным заболеванием на последней стадии. Все, что его может спасти — смерть. Не его, конечно.       Его отца.       Да, тогда была их последняя встреча, и мальчишка даже не надеялся, что увидит ее вновь, но… Как чудно все сложилось, однако.       И первую встречу Локи помнит тоже. Не хуже чем последнюю.       В первую их встречу ему было десять и небольшой хвостик. На его голове, у него в возрасте.       Тело все еще было напряженно, оно помнило те липкие дикие и жадные прикосновения самого первого куратора.       Она помогла ему расслабиться. Невысокая, улыбчивая и чуть пухлая в бедрах.       В ее кабинете всегда была вазочка с конфетами. Маленькими такими карамельками с разными вкусами.       За сеанс он успевал съедать половину, если молчал. Четверть, если говорил.       В то время говорил он довольно редко. Тогда само понятие маски, само понятие актерской игры еще было не доступно для него в такой мере, в какой он понимает его сейчас. Тогда он еще не мог так просто вжиться в чужую шкуру, жить в ней не день и не два, а…       Сколько в этот раз?.. Мм, если с сентября, то около… Да-да, точно, чуть больше шести месяцев.       Но он все же еще не идеален. Иногда проскальзывали такие моменты, когда все летело к чертям, и его лицо показывалось из-за упавшей маски. Он становился собой, обретал себя на мгновенья, секунды, а иногда и на часы, но…       Никто не замечал.       Просто никому не было дела.       Если бы не отец… Если бы отец сдох где-нибудь в канаве/на собственных нарах…       Он мог играть влюбленного, эмоционального, глупого и слезливого мальчишку до конца своих дней. Внутри он задыхался бы, медленно иссыхал, но…       Этого бы тоже никто не заметил. Потому что никому не было бы дела.       Таким он стал сейчас, но вот шесть-семь лет назад все было иначе. Его маленький маячок, его свеча, его милый лучик солнца пропал, был украден… Его Ванду забрали, и он… Он просто нажал «restart».       Вернулся в самое начало, но, на самом деле, к себе самому. Лицо приобрело пустое выражение, пропал аппетит, молчание стало его вечным спутником.       Во многом это выручало — часто приемные родители думали, что он аутист и поэтому не брали его. В то время, как он мог перемножать в уме уже трехзначные числа, все вокруг думали, что два плюс два для него и то слишком сложно.       Тогда-то в его жизнь пришла она… Лилиан Сэйвер. В то время ее фамилия была Вэст, но ничто не стоит на месте.       Придя к ней на прием в первый раз, Локи спросил родилась ли она на диком западе и умеет ли стрелять. Женщина тогда рассмеялась, качнула головой и… Просто вошла в его сердце. За миг/секунду, но на вечность.       Она помогала ему все те годы; она находилась с ним в реабилитационном центре; она помогала ему подниматься и убеждала, что он — самый сильный; она дарила ему надежду, несколько​ раз ездила за ним в другие штаты и… Локи все же знал, что был заведомо нечестен с ней. Все то время он лгал ей.       Ладно. Нужно брать выше.       Всю свою жизнь он врал. Он врал всем.       И, как бы там ни было, сейчас еще не настало время для исповеди. Простите, но ему в религии ловить нечего.       Однако, встреча с Эль чувствуется как возвращение домой. Беннер останавливается напротив входа в один из престижных отелей города и, выводя его из легкой дремы, объясняет какой этаж и какая комната ему нужны.       Локи, не дослушав, выходит. При всей своей внешней красивой заурядности, Эль никогда не могла оставаться без чего-то возвышенного или даже самую малость вульгарного. Также и сейчас. Лучший люкс — ее.       И это ничуть не удивляет, скорее навевает некоторую тоску и легкую радость от близкой встречи. Она старше его на десять лет; он, можно сказать — первые ступеньки ее карьеры.       Поднимаясь в лифте на один из верхних этажей, он смотрит в зеркало и видит там обреченность. Видит там себя настоящего.       В глазах нет того блеска, что так нравился Тору, а усмешка больше не кривит губы. На самом деле для него — настоящего него, а не всех остальных — проявление эмоций — та еще дикость.       Редкий смех, полуулыбки только одним уголком — это еще куда ни шло, но вот слезы… За слезы иногда ему хочется снять с себя шкуру живьем.       Потому что сильные не плачут.       Да. Да, он знает, что это стереотип и довольно-таки глупый. Да, слезы лишь выход напряжения, этакое спасение для разметавшейся в разных направлениях психики, но…       За каждую пророненную слезу, отец всегда давал ему пощечину. За каждый всхлип, он вздергивал его на ноги, а затем подсекал лодыжки, заставляя на этом же месте падать.       «— Рыдаешь, значит слабак. Никому не интересно больно тебе, никого не волнует плохо тебе!.. Ты — жалкое дерьмо, и если ты не научишься держать себя в руках, то я вырву их тебе, ты понял меня?!»       Он смаргивает. Напротив отражение, Локи там один, точно также как и в лифте.       Видение исчезает.       Как бы там ни было, мальчишка рад, что может не заставлять себя. Каждая новая маска — лишь более изысканная экзекуция.       Эмоции, странные решения, странные слова, странные действия, странные близости… Все это не его. Освободиться от этого, будто с каторги, наконец, сбежать.       Этаж встречает его тишиной, ворсистым ковром и уже приоткрытой, нужной ему дверью. Видимо, со стойки администратора позвонили и сообщили.       Открыв дверь полностью, он уже хочет войти, но так и останавливается на пороге. Эль стоит у окна и курит. Оборачивается.       Последний раз, когда они виделись, она уже полгода как бросила. Что же, бывшие курильщики — что бывшие наркоманы.       Пока она тушит сигарету, пока закрывает окно, пока идет к нему… Он успевает различить пару мимических морщинок, что пока почти не заметны, и немного похудевшие бедра. Юбка как обычно классическая, прямая, рубашка белая и пиджак поверх, будто и не сеанс у них вовсе, а какое-то важное совещание.       С чего-то кажется, что женщина будет злиться. Что будет бранить его за худобу, за бледность…       Локи никогда-никогда этого не скажет, но Эль чувствуется ему как мама. Не мать, не «мать»… Только мама: заботливая, в меру строгая, в меру поощряющая.       Она идет к нему, а он не двигается. Взволнованно смотрит.       — Боже, мальчик мой… — говорит она и просто обнимает его. Это одна из ее маленьких слабостей, точно такая же как любовь к «легкой» роскоши и вечно искренний смех. Однако, эта слабость — объятья, долгие и теплые — по секрету, одна из его любимых.       Ведь если сравнить, то… Если сравнить лишь на миг, а затем забыть…       Было время, когда Тор обнимал также крепко и долго. Ничего не делал, просто лежал и обнимал его.       Так, будто бы действительно дорожил, хотя… Говорить о частице «будто» нет никакого смысла.       Отстранившись, она заводит легкий монолог, помогает ему устроиться на одном из, даже на вид, дорогих диванах, а сама садится в кресло напротив. Локи пытается отвечать ей на языке жестов, но этого и не требуется.       Эль щебечет, подобно птичке. Ее голос убаюкивает.       Весь сеанс она рассказывает ему о том, как жила все это время. Локи не препятствует, заслушивается, а почти под конец засыпает. Сворачивается клубочком на дорогущем диване, чувствует как его укрывают теплым пледом.       Спустя четыре часа, вместо полутора, он уходит от нее спокойный и более-менее​ уравновешенный. Действие таблеток проходит, организм требует еще, но теперь у него снова есть силы бороться.       Хоть он и не сказал ни слова, хоть ни чем и не поделился… Он смог почувствовать себя в безопасности в этой высокой крепости, и смог позволить себе расслабиться.       Теперь он готов двигаться дальше. +++       Неделя передышки после первого же хода — благодать. И эту благодать он использует полностью.       Как только Тор уходит в школу, а «родители» на работу, он тут же поднимается с постели. Вставать «до» нет смысла. Только лишние глупые взволнованные расспросы с привкусом укора и вины одновременно, и невозможность услышать ответ.       С каждым днем его горло, конечно же, болит все меньше. Он заботится о синяках, заботится о шее и о руках. Об ухе заботиться не нужно, потому что оно больше не целостно, но тем не менее Локи смазывает и его мазью тоже. День за днем, утром и вечером.       Когда после пробуждения утренние процедуры заканчиваются, каждый раз он заставляет себя завтракать. Иногда этого делать не хочется буквально до тошноты и рвоты, но он делает.       Теперь он не может позволить себе болезненную худобу и слабость. Не тогда, когда Лафей в городе.       После того первого приема промедола его начинает ломать еще вечером. Ломка слабая, не то чтобы настоящая, но он все же держится. За два дня, пока она постепенно прекращается, скуривает три пачки сигарет и все-таки спасает себя.       Дальше все идет, можно сказать, как по маслу. Взяв на временное пользование ноутбук Тора, он за один день находит в интернете информацию обо всех украденных пушках и ножах, а затем дает на тех же сайтах коротенькие объявления в одно предложение и адрес своей левой электронной почты.       На некоторых сайтах его тут же кидают в черный список, другие просто не реагируют. Ему же хватает трех дней, чтобы распродать восемнадцать предметов старинного антикварного оружия. Пару-тройку он высылает по почте, в обмен получая многонулевый денежный перевод, все же остальные продает дома.       В последний день последняя сделка происходит немного позднее, чем должна была, и уходящий клиент — высокий качок Филл, покрытый чуть ли не с ног до головы татуировками — несущий в руках свой запакованный нож, с широким тонким зубчатым лезвием и белой костяной ручкой, сталкивается в коридоре с Тором.       Это происходит случайно. Локи уже более-менее может говорить, но Филл — военный со стажем, служивший в спецвойсках, и он знает язык жестов, так что с ним мальчишке не нужно напрягаться. В каком-то смысле они находят общий язык, и мужчина даже говорит, что если в будущем он займется чем-нибудь не очень «правильным» и ему понадобится защита, Локи всегда может найти его и…       Да, Тор заходит именно в тот момент, когда Филл забивает ему в телефонных заметках свой реальный адрес электронной почты и номер. Он замирает на пороге, на пару секунд, а затем, кое-как неудачно пряча крайнее удивление, проходит в кухню. Локи дергает уголком губ, замечая — Тор на голову ниже Филла.       Распрощавшись и получив дружеское крепкое рукопожатие, он уже хочет вернуться наверх, но не успевает. Тор прислоняется к кухонному косяку и, видимо, ждет ответов. Говорит:       — Наркота?..       Локи уже у первой ступеньки лестницы. Он останавливается сам не знает почему, а затем все же отвечает. Сначала сглатывает несколько раз, смачивая горло, потом набирает воздуха. Превозмогая еще легкую боль, коротко объясняет:       — Оружие.       И ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, что парень кивнул и вернулся на кухню. Он просто слишком хорошо его знает, хотя даже при этом, Локи удивлен, что Тор его не допрашивает, как говорится, с пристрастием. Лишь интересуется, потому что…       Заботится. Да уж. После всего это минимум… Странно?       Определенно странно. Глупыш Тор, видимо, надеется, что когда-нибудь​ они снова…       Пустое. Он ведь и сам надеется. Где-то глубоко внутри… Нет. Пиздеж. Все кончено.       Со всего распроданного он зарабатывает, мягко говоря, много. Очень и очень много.       Часть денег кладет на левую накопительную банковскую карточку, часть оставляет наличкой, пряча на второе дно запасного рюкзака. Он ведь все так и лежит под кроватью. Только теперь одежды там чуть меньше, зато холодного и огнестрельного чуть больше.       Если уж побежит, то гнаться за ним будет не только Лафей, но и все его подчиненные. Все его сторонники.       Локи уверен — в тех, подпольных, кругах за его голову назначена очень и очень хорошая цена.       За неделю отдыха, он успевает сделать действительно многое. Эль принимает его каждый день, иногда разговаривает с ним жестами, иногда рассказывает что-то действительно интересное. Пока он не может говорить без боли, настоящие сеансы она не проводит, но все же у нее выходит дать ему то самое, нечто большее.       Ощущение спокойствия без ощущения совестности от того, что он ничего не дарит взамен.       Оказывается за то время, что они не виделись, она уже успела родить второго ребенка и переехать с семьей в Нью-Йорк. Ее муж, какой-то известный бизнесмен или политик — Локи это все равно, на самом деле, главное, чтобы Эль была счастлива — все еще вместе с ней, они все еще любят друг друга.       И это важно, ведь, как она сама объясняет, дети это не такое уж простое испытание. Им нужно уделять внимание, с ними нужно общаться, их нужно пытаться понять и на них ни в коем случае нельзя скидывать свои отрицательные эмоции.       Одними игрушками и сладостями от них не отделаться.       Но сейчас в ее жизни все хорошо, и Локи показывает на пальцах, что рад этому. Потому, что действительно рад.       Когда горло уже почти не болит, он предлагает ей гипноз. Даже не предлагает, а просит. Хочет увидеть, изменилось ли что-нибудь.       Раньше, когда она первый раз использовала на нем гипноз, то лишь для того, чтобы узнать, какие воспоминания придают ему храбрости. Чтобы узнать, а затем отталкиваться от этого и помогать ему.       В последующие разы он просил ее использовать гипноз, чтобы убедиться, что ничего не изменилось, что он все еще… Да. Что он все еще держится за почву под своими ногами и не собирается меняться в ту, плохую сторону.       — Я, правда, не знаю нужно ли это… Сейчас, хоть ты и выглядишь спокойным, я вижу твою тревожность и этот диссонанс внутри тебя. Сейчас его намного больше, чем было раньше, несколько лет назад, и ты… Ты, конечно же, не скажешь мне с чем это связано, да?..       Он качает головой, она вздыхает. Все, что мог рассказать — Локи рассказал уже давно-давно. По-настоящему веря во врачебную тайну, он тогда ведал ей и о ужасных приемных родителях, и о личных проблемах, и о всяком разном, будь то оружие/наркотики…       Большинство из того, что он «скармливал» Эль, было ложью. Это действительно так, и она действительно об этом не знает.       Но в любой лжи, как и в любой шутке. Доля правды так и мечется от стены к стене.       В каждой его маске, в каждой его надуманной, надетой поверх личности — будь то тихий подпольный рабочий, крутящий косяки и делающий отсос за еду, или же громкий яркий подросток с кучей друзей и любимым парнем — есть он сам. Где-то больше, где-то меньше.       В зависимости от того, каким его хотят видеть, таким он и становится. Это как у животных.       Одна обычная змея перенимает окраску другой, но ядовитой, и ее тоже никто не трогает.       Например, Тору нужен был понимающий, чуткий друг или же страстная, увлеченная, но проницательная девушка… Он соединил в себе все, чего не доставало до полной картины; он научился испытывать калейдоскоп чувств и плакать по щелчку; он убедил себя, что секс не так уж и страшен, что близость должна быть ему привычна.       И в итоге он дожил до этого дня. Снял с полки нужную маску тогда, и поэтому сейчас он здесь.       Все просто. Но все тайно.       Он водит Эль за нос уже семь лет, и постоянно удивляется, как ей все-таки удается помогать ему. Как ей удается, работая с масками и порожденными им пустышками, добираться до него самого и менять настройки на более спокойные, более правильные.       Это удивляет и восхищает. Только вот открывать всю правду все еще так и не тянет.       То, что творится между ним и Лафеем намного более запутано, чем может показаться. Если Локи проиграет, то его выкинут на помойку, но заберут глаза.       О да! Его глаза Лафей припасет себе. Как чёртов трофей.       «— Я лишь хочу убедиться, что со мной все в порядке. Давайте просто сделаем это, хорошо?..»       Отвести взгляд, уставиться в пол и чуть покраснеть… Вызвать легкую жалость и сочувствие.       Манипулировать людьми не так сложно, как всем кажется. Это умеет делать почти каждый второй, в той или иной степени плохо. Почти каждый пятый решает развить это до совершенства.       Почти у каждого пятнадцатого это получается.       Эль вздыхает, кивает и усаживает его за стол. Дает альбомный лист бумаги и карандаш. Садится в кресло сбоку.       — Хорошо. Сядь ровно, так чтобы тебе было удобно, но сильно не расслабляйся… Сделай вдох… Почувствуй, как твои веки медленно тяжелеют, как глаза норовят закрыться, а руки становятся тяжелыми…       Во время каждого такого раза, ему кажется будто бы это не просто гипноз, а переход в какой-то астрал, ей-богу. Бывали моменты, когда он действительно видел себя как бы со стороны, но при этом также управлял всеми своими действиями.       Странно в общем.       Еще во время гипноза стираются временные рамки. Тебе может казаться, что прошел век или пять секунд, но все это будет ошибочно.       Никогда не угадать, как долго находишься в этом состоянии.       Он приходит в себя нервно сжимая верхний край листка. Эль, похоже, пыталась вытянуть рисунок у него из рук, но ничего не вышло.       — В какой-то момент мне показалось, что ты порвешь бумагу или что карандаш сломается. — женщина привлекает его внимание к себе, пару секунд внимательно осматривает его глаза, лицо. — Все в порядке?       Локи пару раз моргает, а затем кивает. Вновь смотрит на рисунок.       Метод гипноза, который использует Эль, ему действительно нравится. Он позволяет расслабиться, во время него не нужно говорить и уж тем более перебирать злые, горькие воспоминания.       Она лишь говорит ему расслабиться и нарисовать место, где ему хотелось бы оказаться прямо сейчас. Если бы не было школы, не было Лафея, не было никого и ничего, не было бы никаких стопорящих или решающих факторов…       Каждый раз, где бы он не находился и что бы не происходило, Локи рисует камин. Тот самый, что был в домике на горнолыжном курорте, который всегда снимала мама для них двоих.       Камин глубокий, черный, полностью закрытый узорчатой решеткой. И всегда потухший.       Тут даже параллели проводить нужды нет. Просто его мать мертва.       Сейчас перед ним лист бумаги. На листе бумаги нарисован камин. Камин кирпичный, с низкой перегородкой и кучей поленьев, рядом лежит кочерга, а в нем самом яркое-яркое пламя.       Локи завороженно ведет кончиками пальцев по карандашному, не рисунку, наброску просто, и ему кажется, что еще секунда и бумага вспыхнет. Настолько жаркий камин/его чувства.       — Этот рисунок… Это уже не тот камин, правда?       Она действует аккуратно, прощупывает почву. Он на самом деле сейчас делает тоже самое. В ужасе бьет руками по земле и сгибается в рыданиях.       Когда он мог запустить это все так… Так сильно?.. Так глубоко?..       — Локи, я знаю, что это другой камин… И мы обязательно поговорим с тобой, хорошо?.. Завтра мы обо всем с тобой поговорим…       Она помогает ему подняться, обнимает, а затем провожает до самого первого этажа. Там его встречает Беннер.       Мальчишка не может перестать думать о рисунке. Он все стоит и стоит у него перед глазами.       Будто белая пелена. Будто вечная слепота.       Раньше гипноз помогал ему понять, что в его сердце все еще есть ценность, которая держит его на земле, которая помогает не превратиться в окончательного плохиша…       Этой ценностью была его мать.       Сейчас же… Он знает, что произошло, но не хочет верить в это. Он не может согласиться с таким исходом.       Перед глазами продолжает стоять карандашный рисунок. Рисунок камина в гостиной дома Одинсонов. +++       Возвращение в школу неделю спустя не привносит в его жизнь ничего нового. Утром он выходит из дома рано-рано и снова идет к «Сове». Сигюн улыбается, видя его, заводит какой-то разговор о погоде и делах, спрашивает как его горло.       Локи ощущает себя комфортно в ее обществе, в обществе Хеймдалля, что приходит чуть позже. Не уследив за временем, он засиживается у них дольше чем планировал и в итоге подходит в школу только к третьему уроку. Буквально на следующей перемене он замечает мечущегося по кабинетам и коридорам Тора. Похоже, он его ищет, места себе найти не может…       Локи проводит перемены в небольшом тупичке под одной из самых дальних лестниц. Тут его точно никто искать не станет.       Тор слишком глуп, а Ванда слишком доверяет ему, чтобы волноваться.       Теперь, когда нет нужды притворяться, что обучение нравится ему, что в каждый новый урок он влюблен не меньше, чем в предыдущий, ему становится до ужаса скучно. На самом деле большинство из тех тем, которые они проходят, он уже знает.       И дело даже не в том, что он прошел весь курс одиннадцатого класса еще осенью, когда якобы собирался уходить… После этого он ведь тоже работал. Почти каждую ночь испытывая бессонницу, Локи мягко покидал объятья Тора и уходил к себе. Раскладывая на ковре задачники, учебники и справочники, за ночь он успевал повторить или же выучить около трех-четырех тем.       Что было самым примечательным, Тор даже не замечал, как мальчишка ускользал на несколько часов и возвращался под утро, чтобы заснуть на час-другой. У Тора просто крепкий сон, а у Локи достаточно мозгов, чтобы не заниматься темами двенадцатого класса днем.       Обеденный перерыв наступил довольно скоро, и прятаться больше не было смысла. Ему нужно было распрощаться с Вандой и показать всем им, что он за человек на самом деле.       Скрывать это больше не было смысла. +++       Тор опустил локти на стол, а затем голову на ладони. Прикрыл глаза, пытаясь унять себя и свои нервы.       — Не нашел?.. — Нат опустила поднос на стол и села. Тяжело вздохнула, поджав губы.       Парень качнул головой, сев чуть ровнее, помассировал глаза под закрытыми веками.       — Не думаю, что тебе стоит волноваться… — Клинт тоже устроился за столом, рядом с Наташей и напротив него. — Хотя бы не так сильно, Тор. Локи всегда выглядел как человек, больше любящий свою собственное общество, чем общество еще кого-либо, тем более… То, что произошло, мм, оставило на нем след.       — Я тоже так думаю. У него ведь всегда все под контролем, и этот раз не исключение точно. — Тони тоже присоединился к разговору и вместе с остальными ребятами сел за стол.       Тор вздохнул вновь, проморгался и поднял голову. Ванда, оказавшаяся рядом, подвинула ему пакетик сока.       — Где он?       Парень смотрел только на нее. Он был уверен, что близняшка точно знает, где носит этого… Этого…       — Я не знаю. Он игнорирует все мои сообщения и звонки уже неделю. — она легко пожала плечами и принялась за еду. Тор все еще продолжал смотреть на нее в упор, даже не взирая на настороженный взгляд Пьетро.       Сэм сказал:       — Мы же его друзья… Если произойдет что-то, мм, что-то реально опасное, он нам скажет. — он оглядел поникших, ничуть не уверенных в этом ребят и поджал губы. Горько хмыкнул. — По крайней мере, все, что нам остается — надеяться на это.       — Вам нужно научиться доверять ему. Он всегда…       Она не договаривает, замирая и цепляясь взглядом за Локи, что как раз направляется к их столику. Хочется подорваться, подбежать и обнять его, но… Ванда остается на месте и продолжает есть яблоко.       — Всем привет… — его голос чуть хриплый, боль в горле, видимо, еще напоминает о себе временами. Локи не улыбается. — Ничего если я украду ее у вас ненадолго?..       Он обращается к ним, но будто к пустоте. Никто не поворачивается, никто не поднимает голову.       Все просто до ужаса обижены, что Локи решил сам разобраться со своей проблемой. Никому не хочется говорить или смотреть на него.       Ванда поднимается, но брат хватает ее за запястье и останавливает. Пару секунд они переговариваются взглядами, а затем девушка все же выходит из-за стола. Кидает:       — Я скоро вернусь.       Тор, наконец, поднимает голову и перехватывает взгляд мальчишки. Хотя перехватывать его даже и не нужно, ведь Локи и так смотрит на него. Долго, пронзительно, будто бы думает о чем-то очень и очень для него важном.       Когда он отворачивается, его взгляд чуть потерян и рассредоточен. Складывается ощущение, что Локи ни Тора, ни его ответного взгляда так и не заметил.       Никем не остановленные, они направляются к выходу. Тор провожает их глазами, а затем смотрит на поникших, притихших друзей.       — Вы так и будете сидеть?.. Трусливо поджав хвосты, будете ждать пока вас не попросят о помощи? — он поднимается, хочет еще что-то добавить, но Тони успевает начать говорить раньше.       — Навязываться с помощью, которая не нужна — самое ужасное, что только может быть. Я не думаю…       — А ты и не думай. Тор прав — сидеть сложив руки нельзя, но… — Наташа переплетает руки на груди, садится ровно и задумчиво покусывает губу. — Сам он нас просить о помощи точно не будет.       Она поднимает глаза на Пеппер, будто прося поддержки или совета. Девушка кивает, добавляет:       — Я даже сомневаюсь, что он считает нас всех своими друзьями. Несмотря на то, что мы с сентября знакомы…       — Ему это к чертям не нужно. Так же как и наша помощь. — Старк фыркает, пожимает плечами в ответ на хмурый взгляд своей девушки. — Сам заварил, пусть сам и разгребает.       — Что заварил, идиот?! Отцовское изнасилование? — Клинт зло поднимает глаза и резко откладывает телефон. Наташа тут же незаметно опускает ладонь ему на бедро, сдерживая вскипающий в парне гнев. — Хотя тебе-то почем знать как это происходит, папенькин мальчик!.. Думаешь у всех в семьях такие добрые и заботливые отцы?!       — Ты кого назвал папенькиным мальчиком, а? Ты!.. — Тони подскакивает, уже дергается к Клинту.       — Успокоились живо! Оба! — Сэм с силой рывком усаживает друга назад на скамью, а затем обводит всех неожиданно серьезным, непроницаемым взглядом. — Если мы все сейчас разругаемся, Локи это никак не поможет. Ясно? — все кивают. Пеппер дает Старку подзатыльник, а Клинт мягко сжимает ладонь Нат под столом. — Отлично. Поступим так… Старк засунет свою гордость себе поглубже и будет отслеживать все его звонки и все действия с кредитками, а заодно найдет всю информацию на его отца. Мы с Клинтом тебе поможем. Девочки спросят у Ванды номер его куратора, мистера, мм… Беннера, кажется. — он дожидается кивка Романов, продолжает: — Позвоните ему, спросите не нужна ли помощь, ясно? И ты, Тор. — Сэм поворачивается к все еще стоящему парню, поджимает губы. — Я не понимаю, почему ты до сих пор здесь. Иди, найди Ванду, мне кажется между ними что-то должно случиться.       — Я!.. Я тоже пойду! — Пьетро подскакивает, но тут же неловко опускается под натиском тяжелого взгляда Уилсона.       — Нет. Истерика нам не нужна. Никакого вреда Локи ей не причинит, но ей все же нужна будет твоя поддержка. Поддержка, а не кулаки, ясно?       Пьетро кивает, опуская взгляд в стол, а Тор, быстро кивнув тоже, спешит к выходу из обеденного зала.       Он оббегает всю школу, а затем случайно видит их на крыльце на входе через одно из окон, пока спускается по лестнице. Замерев, он чуть ли не вжимается в стекло.       Локи стоит, докуривает. А Ванда напротив.       Ее лицо такое бледное, до невозможного почти серое. И губы двигаются суматошно, будто бы бормоча что-то.       Тор видит, что она на грани слез. Секунда и буквально рассыпется.       Мальчишка откидывает окурок и тушит его носком кеда. Говорит что-то коротко и быстро.       Будто стреляет.       Они пару секунд смотрят друг другу в глаза, а затем девушка дает ему сильную жгучую пощечину. Его голова запрокидывается и так и остается. Медленно губы растягиваются в зловещей улыбке.       Тор пугается, что сейчас он что-нибудь сделает ей. Ударит в ответ или… Что-то похуже.       И Локи действительно бьет, но словами. Раз, два… Восемь хлестких словечек, а затем она накидывается на него.       В бессилии кричит, пытается дотянуться, чтобы ударить. Теперь по ее щекам текут слезы, а рот кривится некрасиво/страшно/больно. Перехватив ее запястья, мальчишка придвигается и быстро шепчет что-то на ухо. Затем отталкивает ее, скрывает в здании.       Тор срывается с места тут же. Бежит ко входу, но с Локи не пересекается. Вывалившись наружу, на холод и серость ранней весны, он находит близняшку рядом с дверьми.       Она сидит на крыльце, подтянув ноги к груди. Испачканная юбка слишком сильно оголила бедра, а волосы всклокочены.       Помедлив секунду, парень подходит и поднимает ее. Ничего не соображающую, трясущуюся в рыданиях он заводит ее внутрь, провожает до туалета, а затем помогает привести себя в порядок.       Все это время она не может перестать шептать…       «— Ненавидит… Он, он презирает меня… Ненавидит меня… Он… Он жалеет… Жалеет, что тогда вступился за меня… Жалеет, что я не сдохла…» +++       После произошедшего между ними на крыльце школы, Ванда заболевает, а он сам еле спасается от кулаков Тора. В тот же вечер парень чуть не выламывает дверь в его комнату, кричит про предательство, про дружбу, про-про-про…       Локи даже не обращает на это внимание. Это жизнь. Это взрослая жизнь.       Если Ванда не привыкла к тому, что ее жизнь — минное поле, то это совсем не его проблема. Если она не привыкла к тому, что каждый человек в ее жизни может оказаться миной, это не его вина.       Он, например, привык. Если бы захотел составить список из всех, кто может его предать, то… Там не было бы лишь его самого.       И это нормально.       Никому не доверять. Не улыбаться. Не болтать слишком много.       Доверие порождает привязанности и слабости.       Улыбка располагает людей к тебе, а затем ты сам попадаешь в эту ловушку.       Болтовня всегда приводит к тому, что проскальзывают факты, которые должны были быть закопаны давно и глубоко. Рыбу ведь убивает именно это — открытый рот.       Ни доверие, ни улыбки, ни трепание языком… Все это не безопасно.       После произошедшего с Вандой, «друзья», наконец, перестают кидать на него эти свои жалостливые взгляды. Они перестают подходить и спрашивать какие-то вещи. Они перестают здороваться.       Даже Пьетро, похоже, набравшись мозгов, не лезет и не выбивает из него дурь.       Вокруг образуется вакуум. Локи ходит один. Молчит один. Проводит время один.       От Беннера никаких новостей так и не видится. В смысле действительно важных новостей, вроде случайной смерти его отца или чего-то подобного.       Однако, это конечно же было бы роскошью. Смерть Лафея. Беспричинная, в смысле.       Такая роскошь ему не по карману.       Сеансы с Эль продолжаются. Теперь реже, через день. Почти на каждом он просит очередной гипноз, но после третьего она впервые отказывает.       — Каждый раз одно и тоже. Тебе нужно либо смириться и принять это, либо сделать с этим что-то. — она впервые говорит таким тоном, будто злится. Скорее всего Брюс рассказал ей о том, что Локи сделал с Вандой.       Пару раз, давно-давно, он рассказывал о ней Эль. Тогда ему лет одиннадцать было, тогда он достиг почти что кульминации потребности в подруге и печали по ее «пропаже».       Нетерпеливо болтая ногами на действительно слишком высоком кресле, он мог долго говорить о том, какая она замечательная, какая умная, какая заботливая, какая красивая…       — Я слышала, ты разорвал отношения со своей давней подругой?       Где-то в середине недели или около того, она, наконец, спрашивает. Локи замирает, каменеет.       Будто бы покрывается снаружи толстой ледяной коркой. Говорит:       — Могу я выйти покурить?       — Мы должны будем обсудить это, ты же знаешь? То, что объявился твой отец, не означает, что ты можешь позволить себе разбивать сердца людей, которым ты дорог.       Он фыркает. Засмеялся бы в голос, так горько/надсадно, но тогда уже был бы в психушке. Поэтому только фыркает.       Говорит:       — Уж лучше я разобью им сердце, а они мне лицо, чем Лафей разобьет черепа нам всем. Так можно я выйду и покурю?..       День за днем, день за днем… Он изучает карту города, изучает автобусные маршруты, изучает цены.       В их последнюю встречу, Беннер говорит, что они могут заключить сделку. Беннер умалчивает о том, что теперь, наконец, понял, какая сука Лафей, но говорит о том, что Локи действительно мог бы помочь им.       — Ха-ха. И что же мне будет, а?.. В итоге этой сделки, что я смогу получить? — он лениво посасывает чупа-чупс, подхваченный на стойке регистрации в холле отеля, и смотрит на мужчину. Тот молчит, нервно поджимает губы. — Если я помогу вам… Отпустите меня, мм?.. Сможете прикрыть меня, когда я сбегу?.. Сможете отпустить меня туда, в большой мир, одного до наступления восемнадцатилетия?       — Нет, ты не понимаешь… Это не в…       — Ага. Не в вашей компетенции. — он смеется и гулко разгрызает сладкую карамель. Открывает дверь и отворачивается, смотря на свой дом. Говорит напоследок: — Просто не мешайтесь у меня под ногами, ладно?.. Вам нечего мне предложить и нечем шантажировать. Угомонитесь уже, мистер Беннер.       Куратор ничего не отвечает и срывается с места как только за Локи закрывается входная дверь.       Вот так вот. Происходит. Всегда.       Они все хотят помочь, все думают, что знают, что умеют, что-что-что…       «— Со вьюгой нельзя бороться, Локи. И внутрь ее пускать тоже нельзя. Чтобы переждать вьюгу, ты должен спрятаться и затаиться. Ты должен быть терпелив…»       Вот так вот. Говорила. Его мать.       Она была чудесной и умной женщиной. Она ею и осталась глубоко в его сердце.       И суть просто в том, что его отец — вьюга.       Локи ждал и прятался одиннадцать лет. Он был терпелив. Делая ход за ходом, выжидая, пока Лафей тоже что-нибудь предпримет, он перепрыгивал через камни/грабли/опасности, он бежал под пулями/от копов/от новых семей.       Он ждал. Научился делать так, как нужно, а не так как хочется. Научился молчать, когда крик рвется, и смеяться, когда слезы буквально душат.       Сейчас Лафей здесь. В городе.       Локи мог бы пробраться в больницу и убить его, но это слишком просто. Вряд ли ему такое позволят.       И Лафей здесь. Лафей близко.       Можно считать, что теперь буря чуть стихла. Что ветер немного поулегся. Что снег стал падать не такой плотной стеной как раньше.       А значит главное выждать момент и выйти, наконец, на улицу, и расчистить, наконец, дорогу к внешнему миру.       Значит главное выждать момент и сделать свой решающий ход. +++       Неделя заканчивается довольно скоро. Он все еще топочет с устройством слежения на ноге и возвращается домой ровно по расписанию.       Под конец это уже конкретно подбешивает, но Локи держится.       В пятницу, во время обеденного перерыва к нему подходит Дарси. Он как раз сидит на подоконнике в коридоре первого этажа и пытается, уже который день, по памяти нарисовать тот самый камин, у которого в детстве проводил время с матерью.       Получается из рук вон плохо.       — Красивый эскиз…       Она заглядывает к нему в душу и рассматривает ставшее ужасным и неказистым воспоминание детства. Она хвалит его.       Будто калеку, который добился чего-то совершенно незначительного.       Пытаясь перевести тему, Локи что-то говорит и прячет все принадлежности в рюкзак. Она подсаживается к нему на подоконник, напоминает о вечеринке.       Мальчишка размышляет лишь миг. Возвращаться «домой» — где вечно хмурый и носящий тупое выражение лица Тор и Фригга, по виду желающая с ним поговорить, но все же молчащая — совсем не хочется и думать над тем, что скажет брат из-за его позднего возвращения, тоже.       С легкой руки согласившись, Локи еще не знает, что его ждет. Даже не догадывается.       Какой-то парень подбирает их сразу после школы. Он даже не старается запоминать его имя, все равно больше никогда они не увидятся, однако разговаривать с ним довольно приятно и весело, так что Локи не отказывает себе в этом удовольствии.       Потратив почти три часа на то, чтобы собрать всех девятерых человек, включая его, большой толпой они едут в супермаркет. Скидываются по сотне или около того.       Он не считает. Он ни о чем не думает.       Когда только садится в машину, закидывается парой таблеток успокоительного, что дает ему Дарси, а затем ему все становится по боку.       Он думает, что эта милая девушка не причинит ему вреда.       Он садится в машину и говорит:       — Мне к одиннадцати домой вернуться надо, а то проблемы будут.       Она подает ему белый кругляш седативного и говорит:       — Без проблем. Ты с этой штукой на ноге, как окольцованная птичка выглядишь, хах…       Мама всегда говорила, что все преграды, встречающиеся на нашем пути, созданы именно для нас только потому, что мы точно сможем их преодолеть… Мама говорила это, согревая его объятьями и зарываясь носом в волосы.       Отец всегда говорил, что, если он не вырастет сильным и достойным, то он слабый придурок, и все эти высокопарные фразы созданы для сопливых баб… Он говорил это загоняя его в угол во время их игры в «прятки» и поигрывая ремнем.       А ему самому всегда казалось, что в его жизни нет смысла. Она, будто забег на длинную дистанцию, в конце которой не будет финиша.       Просто в какой-то момент он поймет, что закончился сам по себе, и, упав, кубарем прокатившись пару метров, умрет. Подохнет, как скот, где-нибудь в канаве, без родных и без свидетелей.       И все эти годы он просто бежал. Ставил цели, достигал, ставил новые.       Жизнь стала пустой вереницей событий.       Семья…       Побег…       Упоминание об отце…       Три постоянные величины, меняющиеся местами в зависимости от расположения звезд или же погодных условий.       Но это все неважно, потому что ключевое слово постоянные. То есть неизменные. То есть вечные.       То есть. Постоянные…       К какому-то часу, до заката точно, они на машине добираются в лес, что за чертой города. Все смеются и веселятся, несут сумки с едой, кальянами и остальной интересной ерундой. Он помогает, тоже кидает полуулыбки на один уголок губ и без устали разговаривает.       Замолкает лишь увидев дом, спрятанный меж деревьев. Одноэтажный, но на высоченных сваях вместо ног, он прячется в самых кронах.       Тот парень, что заезжал за ними в школу, говорит этот дом ему брат подарил. Вместе с этим кусочком земли и страховкой. Он у него строитель-архитектор.       Все, что может Локи — только присвистнуть. Если нажать на не заметную кнопку на одной из свай, сверху спадет веревочная лестница. Дарси забирается наверх первой, и следом к ним спускается небольшая доска, видимо, приспособленная под грузовой лифт.       Они грузят туда сумки, в три захода поднимают все наверх, а затем сами забираются. Он лезет где-то в середине, пару раз чуть не оступается. Негромко истерично смеется, вваливаясь через люк в полу в дом.       Спустя полчаса в специальной железной тарелке с полметра в диаметре, наконец, разжигается костер, и все усаживаются вокруг. Он не замечает, как раз за разом кто-то подливает ему алкоголя. Кальянные трубки передаются из уст в уста, Дарси делает ему цыганочку.       Время исчезает, минутные/секундные стрелки рассыпаются прахом.       Он пьет и раскуривает уголь раз за разом. Постепенно мир теряет четкость. Кто-то срезает его устройство слежения, когда оно начинает дико верещать, и просто разрубает его топором.       Локи не чувствует холода, не чувствует дикого румянца, не чувствует дури, подсыпанной в напиток. Он смеется и шутит, острит, ходит по краю. В какой-то момент становится хреново, и он еле успевает добежать до окна.       Все выпитое выходит бурным потоком.       Сознание чуток прочищается. Тугой, напряженный и тревожный узел в груди мальчишка все еще не чувствует/игнорирует. Сползает вниз по холодной деревянной стене, трет лицо.       — Ну, ты даешь чел!.. Просто в отрыв ушел, я погляжу.       Она опускается рядом. Полутрезвая, полушальная. Локи смотрит и улыбается. Ее волосы блестят бликами пламени от костра, что в паре метров от них.       Он не улавливает тот момент, когда Дарси придвигается, когда седлает его вытянутые вперед ноги, его бедра. Она просто берет его лицо в свои ладони и долго-долго смотрит, а затем склоняется.       Он тянется к ней губами сам. За миг до чуть придвигается, садится ровнее.       Губы девушки мягкие, нежные. Где-то позади слышно улюлюканье. Их языки сплетаются, никому нет дела до того, что она обкурена в дерьмо, а он обдолбан и только что вытошнил весь выпитый алкоголь…       Сейчас он не чувствует их. Те самые постоянные и волнующие/неприятные единицы.       Уже очень долгое время не чувствовал, потому что все, что чувствовал это… «Ощущение».       И он мог бы назвать это по другому, мог бы назвать это правильным словом, но… Оно дало бы обещания и обязательства, на которые Локи пока что не готов.       А теперь уже никогда и не будет.       Просто… Тор.       Его руки…       Они могут быть сильными и очень-очень нежными. Настолько нежными, что у него щемит сердце, очень и очень больно. И они могли бы переломить его, удушить его, убить его… Но вместо этого они обнимают его, поддерживают его и просто касаются.       Как давно касание стало значить для него настолько много?.. Он правда не знает.       Его глаза…       Сравнения для голубого цвета кажутся ему пустыми и убогими, по сравнению с тем, что он видит перед собой почти каждое утро, каждый день… Он знает, что они могут темнеть, когда Тор злится или когда его взгляд загорается от страсти. Он знает, что они могут блестеть от счастья и радости, от… «Ощущения»?..       Как давно один взгляд, проникающий под кожу и буквально вытягивающий душу, стал значить настолько много?.. Он не знает.       Его голос…       Его слова…       Его напор…       Его защита…       Его… Всё.       Локи закрывает себе рот рукой, затыкает себя, лишь бы не слышать эти жалкие рваные хрипы и поскуливания. Вырубается он там же, в домике на дереве. Как добирается до кровати, помнит урывками; как справляется и вообще выживает, не понимает вовсе…       Локи кладет ладони ей на талию, сжимает. Закрыв глаза, пытается почувствовать хоть что-то, но волшебства не случается.       Он хочет напора. Хочет, чтобы кто-то перенял эту инициативу, что и так вечно в его дрожащих пальцах. Хочет, чтобы кто-то показал, что ему больше не нужно быть главным.       Дарси не спешит, дразнит. Ему не нравится.       — Ты — нет… Нет, нет, нет… — он отодвигает ее, утирает губы ладонью и пытается сморгнуть дурную пелену. Качнув головой, бормочет: — Ты — не он… Не он, прости…       Девушка кивает, ничего не говоря, поднимается. А затем протягивает ему руку.       — Пошли, я хочу танцевать, мальчик-гей!.. Хочу танцевать, пока не сотру ноги в пыль…       Он смеется. Все так легко, все так просто.       Узел скручивается сильнее, но теперь он определенно его игнорирует. Ему хорошо. Все в порядке.       Дарси кладет себе на язык таблетку, а затем делится ею с ним. Смеется.       Кто-то включает музыку. Они танцуют в стороне от костра, вместе с ними еще пара парней, какие-то девушки. Он не помнит их имен, ему нет дела до этого.       Остается только легкость в теле и басы. Он двигается так, как никогда раньше. Изгибается, вздрагивает и умирает.       Он живет.       Ровно до того момента, пока кто-то не прикладывает к его носу влажную, плохо пахнущую тряпку.       Локи даже не успевает отбиться. Сознание меркнет. +++       Первое, что он видит, открыв глаза — неизвестный потолок неизвестной машины. Попытка сесть заканчивается провалом. Все вокруг отправляется в полет, он отправляется назад на сиденье.       Тут же засыпает.       Очнувшись второй раз, действует более разумно. Приподнимается медленно, неспешно. Пытается найти телефон, находит бутылку с водой.       Сухой язык наждаком режет небо. Он пьет, будто заплутавший в пустыне.       Оглядевшись, понимает, что авто явно было взято на прокат. Также понимает, что через дорогу от него дом Одинсонов.       Вернувшись в лежачее положение, продолжает искать мобильник. Тот где-то​ в ногах. Где-то чуть выше его голых пустых щиколоток.       Информация о том, что он нарушил домашний арест, не вызывает эмоций. Все его эмоции остались там, на лесной вписке в доме на балках.       Дотянувшись, наконец, до мобильника, Локи тут же находит с миллиард непринятых звонков/с триллион сообщений. Не тратя время попусту, он заходит в электронную почту.       Возможно, у него похмелье. Еще более возможно, что позавчера — да-да, вечеринка была именно позавчера — его до отвалу накормили дурью.       Однако, Локи все же не идиот. Это подстава, и он понимает это сразу.       Электронная почта тоже завалена письма, но одно из последних явно с неизвестного адреса. Так, всего пара слов и куча фотографий, видео.       «Будь хорошим мальчиком, иначе это будет в сети.»       Ну, конечно. Как прозаично.       Он доверился ей. Она его предала.       Это уже не удивляет, не пугает и совершенно не причиняет боли. Вокруг него всегда были одни предатели.       Все фото, что он видит — чистый оригинал. Тут и куски его дикого танца, тут и он, целующийся с Дарси…       В какой-то — определенно большей — степени, ему нет дела до того, кто, куда, как и зачем сольет это в интернет, однако… Теперь он замечает этот тревожный узел. Да, пора бы, черт побери.       Ему все еще все равно и по боку, кто может увидеть эти фото, но… Все же кое-кому их лучше не видеть никогда. И дело не в танце. Дело не в дури. Дело в компании.       Мальчишка действительно не знает, как вообще мог поцеловать Дарси. Это же дикость. Бред. Иллюзия.       Вздохнув, протерев глаза, он переворачивается на живот и пытается сосредоточиться. Сейчас бы ему не помешал активированный уголь или несколько литров воды/зеленого чая, только бы вывести весь шлак из организма. Сейчас бы ему не помешал покой и здоровый долгий сон.       Только вот смысл мечтать об этом?.. Он нарушил закон, потерял устройство слежения… Как только переступит порог дома, «родители» обязаны будут вызвать полицию, а затем его загребут. Отправят в вытрезвитель или обезьянник. Задержат на сотню суток.       Локи вздыхает и набирает давно заученный номер. Лениво царапает тканевую обивку сиденья, пока ждет ответа.       Раз уж у него нет способа спастись от копов, почему не сделать все еще хуже?.. Почему бы не сделать все настолько плохо, чтобы стало действительно хорошо?..       Гудки обрываются, на той стороне еще даже слова вымолвить не успевают.       — Здравствуйте, мистер Беннер. Я готов заключить с вами сделку. — он лениво растягивает буквы и ухмыляется.       Время прокрастинации кончилось. Пора приниматься за работу. +++