Один раз и навсегда

      Дверь квартиры была открыта. Родерих кивнул одному из охранников, и тот первым прошел в помещение. Следом за ним ринулись еще двое, а Эдельштайн огляделся. Это был весьма неблагополучный район новой части города, подъезд был грязным, с исписанными граффити стенами и обвалившейся штукатуркой. Мужчина поджал губы. Он все сильнее злился, и его можно было понять.       – Герр Эдельштайн, мы взяли его, – сообщил охранник. – В квартире больше никого нет.       Родерих кивнул и прошел внутрь. Здесь отчетливо пахло сыростью и кофе, и эта смесь раздражала легкие. Садакату Аднану свернули руки и ткнули его лицом в пол, как и было велено.       – Ты либо припрятал внушительный козырь в рукаве, либо ты просто полный идиот, – проговорил австриец. – И сдается мне, к истине более близок второй вариант.       Аднан тут же дернулся и поднял голову.       – Мистер Эдельштайн, все совсем не так, как вы думаете!       В его голосе столь отчетливо звучала паника, что Родериху захотелось приказать ударить его в живот. Уж очень он не любил глупых объяснений и попыток выкрутиться и спасти свою шкуру.       – Откуда ты можешь знать, что я думаю? – почти спокойно спросил он. – Я ведь даже не успел толком сказать, за что хочу тебя убить, а ты уже заведомо сделал выводы.       Садакат снова дернулся, но люди Эдельштайна держали его крепко. Должно быть парень лишь сейчас понял, как серьезно он попал. В самом деле, не стоит злить такого человека.       – Нет, послушайте…       – Молчать, – от спокойствия в голосе Родериха любому стало бы не по себе. – Сейчас тебя посадят на диван, и ты внятно объяснишь, как так вышло, что мои люди, которых я дал тебе для того, чтобы поймать венгра, оказались мертвы, а ты пропал на целые сутки.       Аднан замер.       – Я..       – Это понятно?       Эдельштайн не любил, когда кто-то с ним пререкается. Тем более если этот кто-то не более, чем жалкий и ни на что не способный дилетант. Да уж, от Садыка пользы было больше.       – Понятно, – выдохнул, наконец, парень.       Родерих кивнул охраннику. Пара мгновений, и Аднана в самом деле усадили на диван. Прошествовав по комнате, австриец с важным видом уселся на кресло и положил ногу на ногу. Он всегда умудрялся выглядеть солидно, даже на фоне своих братьев с куда более внушительной комплекцией. И, стоит признать, он всегда этим гордился.       – Итак, я внимательно слушаю.       Ничего не мешало ему просто приказать пристрелить Садаката из пистолета с глушителем, а после просто уехать, велев своим людям строить в квартире взрыв. Однако он предпочел не спешить.       – Я просто не ожидал, что венгр сможет их так легко убить, – затараторил Аднан. – Он был не один. Я видел, как они вышли вдвоем, видел, куда они поехали.       Родерих нахмурился.       – Видел, и даже не попытался поймать? – спросил он. – И как я должен растолковать это?       Садакат сглотнул.       – Но ведь… вам ведь нужен Корсар, ведь так? И тот парень… Я не знаю, кто он, но он явно близок к Корсару. Дайте мне три дня, и я дам вам точные координаты места, где находится Корсар.       На какое-то время Эдельштайн замолк. В принципе, найти сразу Корсара намного лучше, но доверия к Аднану не было совершенно. Мужчина сжал губы в полоску, размышляя, как поступить, и за этого время Садакат успел изрядно перенервничать.       – Я потерял из-за тебя людей, – сказал, наконец, Родерих. – Ты уже выдал Корсару мои планы, и мне это совершенно не нравится. Сейчас поедешь с нами, скажешь моим людям, куда поехал венгр. А уже потом я решу, как быть с тобой дальше. Молись, чтобы твоя информация оказалась хоть немного полезной.       Аднан побледнел. Ему стало ясно, что шансов у него ничтожно мало, а ведь он даже не смог отомстить Корсару. Эдельштайн стремительно поднялся с места и направился к выходу.       – Босс?       Оглянувшись в сторону одного из телохранителей, австриец сказал:       – В машину его и на базу. Держите под присмотром.       Теперь все зависело лишь от того, сколь полезной окажется информация турка. Если это выведет на след Корсара, Родерих даст ему второй шанс, но если нет, то он просто не будет нужен. Более того, он может быть опасен, так что Эдельштайн вынужден будет от него избавиться.       Прозвенел телефон. Уже оказавшийся снаружи Родерих невольно поморщился и достал мобильный из кармана. Это был его самый нелюбимый рингтон, и он стоял на вызове его самого нелюбимого родственника. Отвечать желания не было, но мужчина себя переборол.       – Алло.       – Эй, очкарик, ты чем там занимаешься? Твоя пафосная натура в курсе, что Людвиг будет в Лондоне уже завтра?       Эдельштайн лишь закатил глаза.       – Благодарю, что напомнил, Гилберт. Разумеется, я в курсе, и твои напоминания мне совершенно не нужны.       У них с Гилбертом Байльшмидтом не было кровного родства, и Родериха это бесконечно радовало. Их родители – мать Родериха и отец Гилберта, – поженились, когда первому было девять лет, а второму едва исполнилось пять. Вряд ли Гюнтер в самом деле любил Софию, это был брак по расчету, но они прекрасно прожили вместе и произвели на свет Людвига. Гюнтер очень хорошо относился к Родериху. Более того, он сам лично назначил его главой объединенной корпорации как старшего сына, несмотря даже на то, что тот не был его сыном. Родерих относился к отчиму с большим уважением, он любил и младшего брата, но вот Гилберта не переваривал с самого дня знакомства, и это было в полной мере взаимно.       – Ну, если не нужны, я потом напомню еще раз, – хихикнул Байльшмидт. – Ты уже разобрался с неурядицами? Расчистил дорогу?       – Я работаю над этим, – Эдельштайн еле удержался от того, чтобы послать ко всем чертям «брата» и бросить трубку. В конце концов, Гюнтер всегда хотел, чтобы они не враждовали, и ради его памяти многое можно было стерпеть. – Ты лучше занимайся делами компании, а здесь я и сам разберусь. И не смей мне больше звонить по пустякам.       Гилберт точно не может упустить возможность хоть как-то насолить Родериху, и это знали все.       – Я буду звонить тогда, когда сам захочу, братишка, – отозвался он. – И имей в виду – если ты вдруг не справишься, я сам займусь делами в Лондоне. Ты у нас, конечно, старший, но фамилию Байльшмидт ношу я.       – Я не намерен спорить. Мое решение не подлежит обсуждению.       Отключив соединение, Эдельштайн выдохнул. Наверное, ему никогда не удастся сгладить острые углы в отношениях с этим родственником, уж слишком сильно они бесили друг друга. Убрав телефон, мужчина направился к автомобилю, телохранители следовали за ним, как тени. Нужно было разрешить много вопросов до того, как приедет Людвиг.

***

      Ваня покосился на тумбу. Тарелки были пустые, благо Брагинский был зверски голоден и съел все, что ему принесли. Голова уже перестала кружиться, слабость в теле была не такой сильной, как еще несколько часов назад, и это уже радовало. Его одежда, уже грязная и местами рваная, пропала, и парень справедливо полагал, что ее унес Корсар.       Артур. Так его зовут. Вряд ли мужчина стал бы называться чужим именем. Итак, Артур забрал все его вещи, и теперь Ваня лежит в кровати нагишом. Очень хотелось подняться на ноги и хоть немного размяться, посмотреть на вид из окна, хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей, но собственная нагота вызывала бурю искреннего смущения, а обматываться простыней было бы глупо.       Парень поморщился. Интересно, а Коля его уже хватился? Сколько вообще он не выходил на связь? Три дня? Четыре? Наверняка младший брат уже забил тревогу. Возможно, уже надумал приехать на его поиски. Найдет ли он тогда Ваню?       Брагинский очень хотел домой. Хотел оказаться в своей милой уютной квартирке, в своей комнате, немного тесной, но такой родной. Хотел оказаться там, где не надо бояться, где его любят и где с ним нормально разговаривают. Где он важный и нужный человек, а не пленник, присутствие которого лишь терпят. Для парня было слишком важно, как к нему относятся, ему была важна обстановка, в которой он оказался. Вполне возможно, что Коля все же отыщет его, но если и так, что будет потом? Корсар очень опасный человек, с ним нельзя связываться, а Коля очень упертый, его ничем не напугаешь. Так во что же это выльется? В противостояние?       Корсар ясно дал понять, что не позволит Ване встретиться с родными. Это, в общем-то, и не странно, он же не может ручаться, что Брагинский будет молчать о его личности и не скажет никому, что живет дома у самого разыскиваемого в Великобритании преступника. Так что он попытается избавиться от любой угрозы, ведь Ваня теперь его слабое место. А это значит, что если Коля нападет на след брата, он окажется в страшной опасности.       Это осознание накрыло парня, словно лавина. Стало очень страшно, и теперь уже не за себя, а за Колю. Единственный способ уберечь братьев – смириться и даже не мечтать о том, чтобы еще хоть раз их повидать. Да, это единственный выход, но знал бы кто, насколько больно делать такой выбор. Ваня слишком сильно любил братьев…       Время все шло, а парень был в комнате один. Его не приковали наручниками, и за это вполне можно было сказать спасибо – сидеть на привязи совсем не приятно. Кожа на лодыжке до сих пор побаливала, хотя это не шло ни в какой сравнение с другой болью.       Его изнасиловали. Прошло меньше суток, а Ваня только сейчас в полной мере осознал это. Его просто жестко поимели, связанного и раненного, причинили ему боль. И сделал это тот, кого так отчаянно и с надеждой на светлые взаимные чувства искал Брагинский. В его мечтах их секс должен был стать чем-то нежным и сокровенным, а вот оно как обернулось в итоге. Казалось, что Корсару доставляло удовольствие его истязание. Садизм чистой воды, не иначе. Что же делать с этим? Просто взять и смириться? Но как же так? За что ему это? Неужели он не заслужил своей толики нежности и ласки? Неужели его удел – терпеть боль и издевательства?       Ваня вспомнил слова того самого врача, что сменил ему повязку еще днем. Он безусловно говорил правильные вещи, и с этим нельзя поспорить, и, возможно, Брагинский и попробовал бы лучше узнать Корсара и понять мотивы его поступков, заглянуть ему в душу и найти его другую, более добрую сторону, но сам Корсар не дал ему ни единого повода для этого. Более того, он вряд ли это допустит. Значит ли это, что все их отношения сведутся к тому, что Корсар будет истязать его, а Ваня дрожать от страха и терпеть?       Нет, Брагинский, оказывается, еще не перестал надеяться. Не потому, что в сердце теплилась надежда на нормальные отношения, а лишь потому, что он прекрасно понимал – теперь он сам не сможет быть далеко от Корсара… Артура. Черт бы его побрал, они уже связаны так, что крепче быть просто не может. Но от этого осознания легче не становилось. Напротив, хотелось просто завыть от отчаяния и всепоглощающей, но такой отвратительной жалости к самому себе.       Дверь вдруг открылась. Уже вечерело, время, должно быть, позднее, а ведь Корсар говорил, что зайдет к нему днем. Ваня чуть приподнялся и замер, увидев его. Мужчина закрыл за собой дверь. Он казался несколько напряженным, хотя его лицо не выражало ровным счетом ничего. Вот он подошел к кровати и посмотрел на пустые тарелки.       – Хорошо.       Было очевидно, что он знает, что Брагинский давно уже все съел. Или Ване это просто показалось? Сложно вот так сразу сказать. Ваня молчал. Он со всей ясностью понимал, что безумно боится этого человека. Чего от него ждать вообще не понятно.       – Тело болит?       Этот вопрос стал полной неожиданностью. Брагинский глупо заморгал, словно силясь понять, не показалось ли ему, но Артур ждал от него ответа. Коснувшись ладонью повязки, парень выдохнул:       – Нет.       Лгать было сложно, и только слепой бы не заметил, что Ваня лжет. Но Корсар лишь кивнул.       – Вот и отлично.       Его лицо было холодным и отстраненным. Когда он вдруг принялся расстегивать пуговицы своей рубашки, Брагинский едва не задохнулся от ужаса. Он тут же натянул простынь выше, сразу поняв, что намерен сделать его мучитель, но в тот же момент его левое запястье просто обожгло приятным теплом. Никогда прежде узор не приносил ему никаких приятных ощущений, а сейчас буквально сиял и искрился, равно как и метка на запястье Корсара. Так отвратительно.       Ваня до ужаса боялся близости, а узор хотел ее.       – Не надо, прошу вас…       Он не знал, сможет ли пережить еще раз боль и унижение. Его уже растоптали один раз.       – Молчать, – с холодом отчеканил Артур. – Я ведь уже говорил, что с тобой будет, если посмеешь мне отказывать.       Да, он говорил. Более того, он даже показал это. Брагинский едва снова не захныкал от бессилия, но все же кивнул. Увидев смирение, Корсар снял с себя рубашку. У него было довольно красивое тело, несколько тощее, но вполне неплохо сложенное, с рельефными мышцами и светлой растительностью. Когда он взялся за пояс брюк, Ваня зажмурился. Так странно, что его пугает вид чужого нагого тела, несмотря даже на то, что было вчера.       Оставалось лишь смириться…